Наша Родина просит помощи красноречия, потому что так много ее славных подвигов поминается глубокой молчанием.
Феофан Прокопович, украинский богослов, писатель, поэт, математик, философ, переводчик, публицист, ученый

Алтайские пельмени

29 октября, 1996 - 19:06

Олег Свидзинский, мой дядя, которого я так никогда и не увидел, разве что на фотографии, был четвертым в семье отца Евтимия, моего деда, и бабки Натальи. Дядя Олег был образованным человеком, знал немало европейских языков, а лучше всего — свой, украинский. Имел красивое лицо, был высокий, стройный, но вместе с тем крепкий, как спелый ясень, — его должны были уничтожить. И уничтожили, срубили.

Когда дядю Олега арестовали, его дочери Изяславе уже было 14 лет. Был у нее младший брат, названный в честь отца также Олегом. Мать они потеряли еще в раннем детстве, и потому остались круглыми сиротами, да еще и «на правах» детей осужденного. Воспитывала их тетя по матери, женщина добросердечная. Поэтому она посоветовала Изяславе писать во все инстанции, на все «высокие» имена, что ее отец ни в чем не был и не мог быть виновен, и, в конечном счете, дело было пересмотрено, отца оправдали. Однако его, уже больного, измученного, домой не вернули, а поселили в городе Куйбышеве без права выезда. Там, далеко от Украины и от своих детей, он и умер в 1942 году вследствие истощения.

Толкового образования Слава и Олег не получили, каких-то надежных заработков никогда не имели. В 1943 году Олега забрали на фронт, «освободив» предварительно от немцев. К его счастью, в армии он находился при штабах. Последнее обстоятельство сохранило ему жизнь, но не здоровье: во время боев на землях Венгрии, под Ньеретьхазой, он получил контузию и ранение. Рану подлечили, и напоминала она о себе изредка, а контузия истрепала ему психику. Умер он, не дожив немного до семидесяти четырех, так и не найдя определенного места в жизни.

Именно Олег показал мне несколько писем от своего отца, и это было незабываемое впечатление. Большие, подробные, написанные удивительным, колоритным украинским языком, они оставили у меня воспоминания на всю жизнь. Создавали прекрасный человеческий образ, слишком совершенный и потому невозможный в жестокой реальности. От аккуратных строк, выведенных заботливой, любящей рукой, от закругленных, красиво сочетаемых букв, совсем не таких, как у его сына, — разорванных и нервных — повеяло другой, давно прошедшей жизнью, которую уже не вернуть. Погибло что-то роскошное, цветущее, так и не оставив тех щедрых семян, которые мог дать. Память о той жизни была растоптана грязными, вонючими сапогами энкаведистов.

Дети дяди Олега унаследовали от него только порывы, но уже не в состоянии были их осуществить. Пытались писать — Слава прозу, Олег — стихи, но все это было немощное, бессильное, как растение без корней.

У Славы был, правда, еще выход — замужество. И она его нашла. Ее мужем стал молодой офицер советской армии Арсений, который служил в Литве в оккупационных войсках, уроженец далекого Алтая. Не знаю, где и как они познакомились и чем он ей приглянулся, но доходили до меня слухи, что живут они в Клайпеде, летом отправились аж на Алтай, потом Слава оказалась почему-то без мужа в Киеве на Куреневке, а затем снова с ним в Клайпеде.

Мой отец оказался единственным из братьев Свидзинских, который уцелел после репрессий и войны. Без квартиры и обнищавшая, наша семья в конце 1945 года прибилась ко Львову, куда перетянула и блудного Олега. Там он в конце концов начал учится в музучилище, потому что как и все мы, имел — как обломок роскошного генофонда — унаследованный приятный тенор, но все-таки обломок — несильный и неширокий и (это уже приобретенное) — нервный и надрывный.

В то время поисков себя среди замкнутых и пугливых галичан (во Львове остались вне лесов в основном такие) мы часто встречались с Олегом. Как-то он дал мне киевский адрес Славы, и я, воспользовавшись случаем, посетил Киев, где прожил своих восемь подростковых лет и за это время увидел и узнал жизнь больше, чем где-либо. Не стал Киев мне родным. Но было интересно, что же там делается после войны.

И вот я сижу на стульчике в маленькой съемной квартирке и Слава, хлопоча и улыбаясь, говорит мне:

— А вот я тебя угощу чем-то таким вкусненьким, чего ты никогда не пробовал, — пельменями.

— Пельменями? — удивляюсь.

И враз в памяти возникает сильный, неприятный запах мутной советской столовой, запах мяса несуществующих животных, каких-то «крысопсов», которое кроме советского люда никто на свете не ест, и мокрый пар из огромных казанов — емкостей, пригодных для приготовления не еды, а соцпохлебки.

Я кручу носом, а Слава смеется:

— Что, не любишь пельмени? Так это же настоящие, алтайские, таких ты никогда не пробовал, и во сне не видел.

— Ну, я не гурман, давай, — говорю я.

Мы берем мой стульчик и переносим его в малюсенькую кухоньку, от нашего появления она становится еще меньше, но ведь и ходить по ней не приходится. Слава просто поворачивается к плите, отцеживает через дуршлаг воду, набирает горячие пельмени в тарелку, добавляет масла и сушеной зелени.

— А ну давай, ешь, — командует. Сама садится напротив, хлопает ладонями по ногам — это ее любимый жест: приглашение к еде, к рассказу — ко всему на свете. То, что пахнет замечательно, я уже почувствовал, а когда положил в рот первый, с края, менее горячий, удивился без меры. Как это так? Название одно, а блюдо другое, совсем не тот вкус обычного изделия, которое я ел только тогда, когда чего-то лучшего не было.

Слава пристально смотрела на меня и чуть сама не прыгала ко мне в рот вместе со своими пельменями. Она позавтракала перед моим приходом и вот сейчас радовалась, что я так вовремя подоспел.

— Еще совсем свеженькие, — повторяла она.

Была невысока, круглая и оживленная, какими неожиданно оказываются на первый взгляд полные люди. Впрочем, это потому, что некоторые из них вовсе не толстые, а крепкие, хорошо сбитые, и вместо жира у них сильные мышцы. И действительно, во время войны Слава наносилась узлов с вещами и харчами, не дай Бог каждому... Я думал об этом, поглощая удивительные пельмени, вспоминал и свои путешествия с дровами, мешками, всегда слишком тяжелыми как для подросткового возраста. А еще нам с мамой приходилось всю мебель перетягивать с квартиры на квартиру. Но так мы выживали, росли и крепли.

— Ну как, наелся, вкусно?

— Наелся, ну а что уж вкусно, то я себе такого и не представлял. Как ты научилась?

— Как научилась? Не дай Бог никому так научиться, — сказала она, голос ее задрожал, и слезы выступили на глазах. Помолчала, подавила в себе какую-то боль и вдруг голосом уже твердым предупредила:

— Ты не рассказывай Олежке, они с Арсением дружат.

Хлопнула опять по ногам.

— Ну, слушай.

Повез меня с собой Арсений на Алтай. Взял отпуск, да еще и добавил неиспользованный за несколько лет. «Поживем, — говорит, — дома, среди своих». Приехали, свадьбу сыграли, а расписались еще до того. Отгуляли, заснули. И вот в первое же утро после свадьбы, в четыре часа, а там, правда, светает раньше, будит, толкает меня свекровь. «А ну, вставай к печи, хватит валяться». И пошла работа. Арсений спит, а я и дрова ношу, и воду, и печь растапливаю, хозяйничаю. «Что на завтрак готовить?» — спрашиваю. «Как что — пельмени», — удивилась свекровь. Не очень я представляла, как их готовить, ну, думаю, это как будто вареники с мясом. Несу Арсению, он уже лицо и руки сполоснул, сел за стол, с похмелья не в духе.

Положил пельмень в рот, прожевал, что-то проглотил, что-то выплюнул, посмотрел на меня свирепо. «Иди сюда», — говорит. Подошла я. Присмотрелся ко мне, словно впервые видит, и вдруг как ударит изо всей силы по голове. Я упала от неожиданности, а он выскочил из-за стола и давай бить ногами. По чему попало. Бил, бил, я уже и встать не могу, а он схватил палку, да еще и палкой по спине, по плечам, по голове. Думала, убьет. Свекровь пришла. «Что, сынок, женку учишь? Учи, учи, спасибо скажет». Устал Арсений, сел за стол, а тарелку с пельменями мне на голову сбросил. С трудом поднялась я. Кости, значит, не поломал, только все тело болит. Стою. А он поднял голову, посмотрел и говорит: «Не научишься пельмени готовить — убью, научишься — жалеть буду». Это значит — любить, а у них говорят — жалеть.

Там, на Алтае, у них закона нет, если судят кого — так за политику или за кражу у государства. А так — бьют друг друга, кто силу имеет, и никто жаловаться не будет. О делах семейных и речи быть не может. Могут убить из ружья, а скажут: пошел в лес и пропал. А лес — везде.

Вот я и бросилась по женщинам, а они секрет не выдают. «Учись, как знаешь», — говорят. Все-таки нашлась одна бабка, научила, а пока научила, бил он меня каждый Божий день, уже беременная я была. Вот так.

Она опять сдержала слезу, повеселела, хлопнула себя по бедрам.

— Еще тарелочку? Доедай. Их свежими едят.

Я покачал головой, поблагодарил и поехал в город по делам.

Немного лет прошло после того посещения.

Однажды пришел ко мне Олег, встревоженный, вид необычный.

— Арсений убит, — коротко сказал и многозначительно посмотрел на меня.

— Кто убил, как?

— Официальная версия такая: шел из бани улицами Клайпеды, наступил на оборванный электрический провод под напряжением. Убило на месте: сердце не выдержало, понимаешь, после парной и пива или водки. Расчет был точный.

— Чей расчет?

— Врагов. Литовской контрразведки.

Я скривился.

— Говорю тебе как разведчик, — твердо заявил Олег.

Я не хотел спорить. Шпионы, разведчики, контррозведчики, кагэбисты и другая нечисть заполняли контуженную голову Олега. Это была мания, и ликвидировать ее рациональными аргументами было невозможно. Себя Олег представлял также «разведчиком» и даже разработал способ ступать тихо, как кот.

— Литовцы советскую власть не любят, — многозначительно добавил он.

— Капризы истории когда-то уж очень любили.

— Теперь они наши враги, — ответил без тени сомнения Олег. Сам он советской власти не любил, но литовцам почему-то этого не позволял. Но литовцы, к счастью, об этом не знали...

Слава с сыном, которого все называли не иначе как Сашка, после смерти мужа переехала из Клайпеды во Львов к Олегу, в его одну комнатку. Обеспеченная жизнь закончилась. Сашка учиться не хотел. Когда Олег, не выдержав тесноты, выехал в Черкассы, Слава за заработками и вовсе забросила воспитание сына. Сашка повзрослел, научился ремеслу, но стал полностью законченным алкоголиком. Слава все-таки выходила себе квартиру — как вдова офицера — в новопостроенном районе Львова. Там она и дожила свою жизнь. Время от времени мать и сын дрались между собой, долго и яростно. Сашка жаловался: «мать» все-таки всегда побеждает. Старушка долго была крепенькая телом, а у Сашки «тремор рук и ног». Какой из алкаша боец?

Олег детей не имел. Сашка — тем более. Эта ветвь нашего рода оборвалась.

Анатолий СВИДЗИНСКИЙ
Газета: 


НОВОСТИ ПАРТНЕРОВ