Я - для того, чтобы голос моего народа достойно вел свою партию в многоголосом хоре мировой культуры.
Олекса Тихий, украинский диссидент, правозащитник, педагог, языковед, член-основатель Украинской Хельсинской группы

Были ли внуки у Махно?

12 ноября, 1996 - 19:21
ЕЕ ВНУЧКА / НЕСТОР МАХНО ПОВАРИХА НЕСТОРА МАХНО — ОКСАНА МИСТЮК

75 лет назад в Париже тихо умер Нестор Махно. У его единственной дочери не было детей. Вокруг хватает идейных внуков Махно. А внуков по крови?.. Наша сегодняшняя собеседница жительница Днепропетровска Людмила Заславская — внучка поварихи Махно Оксаны Мистюк. Неподалеку от парка Тараса Шевченко мы неторопливо разговариваем об истории семьи, в которую безжалостно врывались бури ХХ века.

— Итак, моя бабушка, Оксана Николаевна Мистюк, — рассказывает Людмила Наумовна, — родилась в Гуляйполе, которое впоследствии станет столицей махновского движения. Умерла в 1956 году на 72 году жизни и похоронена в селе Широком Солонянского района на Днепропетровщине. Была совсем неграмотная, но где-то выучилась поварскому делу. Знаете, раньше боялись много говорить о себе, а тем более в нашей семье, которая была под колпаком НКВД. Бабушка якобы училась поварскому делу в Греции, поэтому мама моя — полугречанка. Но действительно ли это так? Никто деда не знал, да и был ли он официально? Мама моя родилась в 1919 году. Могла ли бабушка в те времена беззаботно путешествовать по Греции — весьма сомнительно.

В Гражданскую войну Оксана Николаевна работала в Гуляйполе поварихой у Махно. Многих подробностей я не знаю. Когда ты в очень юном возрасте, многое еще неинтересно, а потом жалеешь. Да мне и нельзя было спрашивать лишнего. Потому что. когда я задавала бабушке хоть малейший вопрос, мама летела коршуном:

— Ну-ка, замолчи, ну-ка, прекрати расспрашивать! Хватит нам, что сидит один! — это об отце. И к бабушке: — Ты хочешь, чтобы и меня засадили? Останешься сама с ребенком.

Всячески оберегала меня от лишней информации.

А сегодня мой сын Саша то и дело говорит: «Мама, баба Надя так похожа на Махно! Как гляну на ее фото, так и думаю: твоя бабушка, а моя прабабка что-то стемнила». Это, правда, только его догадка. Но кто наш дед — остается тайной. Его мы не знаем.

Бабушка все время просила меня: «Почитай мне что-нибудь из истории». А я училась тогда в Широком в пятом — шестом классе, бабушка жила с нами. Я же так и ни разу в жизни и не побывала в ее родном Гуляйполе.

— Это же не так далеко от Днепропетровска.

— Да, нужно как-нибудь съездить. Бабушка часто рассказывала мне о Махно. Например, что он был человеком широкой натуры. Из-за своей малограмотности бабушка не могла разобраться в ситуации, какой политики придерживался Нестор сегодня и какой завтра. Она сама была смущена, когда вспоминала: «Сегодня встаем — у власти красные, завтра — белые...». Власть менялась молниеносно.

Махно был человеком щедрым. Заигрывал с односельчанами. Грабил богачей, потом собирал всех на площади и раздавал бедным подарки. Кстати, у бабы моей осталась шаль, подаренная Махно. Она у нас сейчас где-то на даче, наверное, уже моль поела. Мы ее берегли-берегли, возили с собой. Ведь тогда же не было синтетики, а она натуральная, шерстяная.

По словам бабушки, Нестор был своеобразным, грамотным, представлялся учителем. О его парнях слагали легенды. Вот, например: махновцы едут на тачанках, за ними погоня, они в миг заскакивают к кому-то на дом и уже переодетые кроют крышу... Маскировка была на ходу, перевоплощение мгновенное. Если бы кто-то послушал мою бабушку, простого человека, ее отзывы о Махно были самые лучшие.

Она всю жизнь прекрасно готовила. У нее было очень много тайн кулинарии. Ни мне, ни маме, к сожалению, бабушка их так и не передала. Почему? Мама работала учительницей, была постоянно занята — некогда было заниматься кухней! А я, конечно, девочка, мне хотелось погулять. Из-за этого многое ушло вместе с ней.

«А что же ты Махно готовила? — спрашивала я у бабушки. — Что он любил поесть?». Оказывается, он, как и многие украинцы, любил мучные изделия — вареники, галушки, блины. Бабушка варила ему какие-то галушки с маком, для чего нужно было специально тереть мак.

Кстати, мой муж Владимир еще застал бабушку живой. Мы только поженились и в тот же год она умерла. Так вот мы вспоминаем такой эпизод. Она никогда не боялась высказывать свое личное мнение. Иногда просила, как я уже говорила, почитать, что там в умных книгах пишется. И когда я читала ей о Махно, она так возмущалась по поводу того, что писали! Ведь его бандитом называли, а братчиков его — бандой. И людей, которых она лично знала, не в том свете выставляли. Баба Оксана всегда мне говорила: «Вот ты увидишь, все будет не так. Люди докопаются до истины, прозреют. По-другому будут говорить о нем. Вот ты меня попомнишь». А мы тогда были такие зашоренные.

— Долго ли Махно держал ее при себе как хорошего кулинара?

— Знаете, она даже ездила с Махно! Я еще думала тогда: это же только кому-нибудь скажи, что моя бабушка ездила вместе с Махно! Посадят и меня, хоть я и несовершеннолетняя. Мама была младенцем у бабушки на руках, и ей было страшно с такой маленькой ездить, но ездила. Жилища как такового у нее не было. Жила в каморке, но относился он к ней хорошо. «Ничего плохого о нем сказать не могу, наоборот — очень добрый мужчина и подарки мне дарил». Насколько я поняла, ездила она с ним не очень долго. Вспоминала один случай, когда ей поручили готовить очень большой банкет — происходило это, кажется, в клубе в Гуляйполе. Там и была эта пирушка. И она падала с ног, чтобы приготовить это все. На ней лежала особая ответственность.

— Ее никак не преследовали за связи с Махно?

— Нет. Она была бесстрашная. Когда мой папа, ее зять Наум Дычок сел в тюрьму, она ходила и целые сутки ждала, чтобы ему вручить передачу. Очень любила своего зятя. Бывало наготовит ему, напечет всякого и часами стоит у колючей проволоки. У нас в семье это была больная тема.

Кстати, бабушкины связи с родным Гуляйполем со временем прервались. Ее родители погибли в Гуляйполе от Голодомора 1932 — 1933 годов. Они шли по улице, упали от истощения и не встали... Когда мы во время войны переехали с Донбасса в Широкое, у бабушки в Гуляйполе больше никого не осталось. Она была одинокая. Маму в голодном 1947-м выгнали из школы как жену врага народа. Тогда школьники в классе умирали от голода. Это уже и я знаю.

Мама, конечно, мне не разрешала ничего у бабушки выспрашивать. Правда, у нас с бабулей была одна комнатка на двоих. И когда меня что-то особенно интересовало, я тайно ее все-таки расспрашивала. А так все властью мамы категорически пресекалось.

Все семейные фото сегодня хранит сын Александр. Ему все, связанное с семейной историей интересно, близко. Изучает историю махновского движения. Он заинтересовался и делом моего репрессированного отца.

— А кто ваш сын по профессии?

— Александру 45 лет, он в свое время окончил Ленинградский институт океанографии, много плавал, изучал океаны, а когда наука оказалась никому не нужна, создал фирму в Запорожье.

— Какова судьба вашей мамы?

— Надежда Григорьевна была единственной дочкой у матери. Учительствовала в Гуляйполе. Потом переехала в Волноваху на Донбассе. Там вышла замуж за моего будущего папу Наума Ивановича Дычка (1909 — 1979), который был директором школы. Он родом из Широкого на Солонянщине. По тем временам считался человеком очень образованным, окончил институт в Ленинграде, преподавал украинский язык, а еще выступал за самостоятельную Украину. За что и поплатился. После войны получил десять лет. Мама осталась одна — с бабушкой и со мной. Отца арестовывали и до войны. Мамина подружка «настучала», и его забрали. Но началась война, отправили на фронт. У сына есть документы — в чем его обвиняли...

Когда после войны отца арестовали надолго и всерьез, маму вышвырнули из школы. Поэтому она вышла замуж во второй раз. Нужно было как-то спасать семью. Мы были голодные, опухшие, о своем отчиме Михаиле Поплавском ничего не могу ни хорошего, ни плохого сказать — ко мне относился нейтрально, но очень боялся биографии моего папы. Поэтому уничтожил все его документы! Мама в свое время сложила в шкатулку все документы отца, ведь у него было два высших образования — на те времена редкость. Но отчим все дипломы сжег. Когда папа вернулся, не было ничего, что подтверждало бы его высшее образование. Отчим занимал руководящие должности — был председателем сельского совета в Широком и опасался, чтобы тень отца не легла на него.

Папа получил десять лет без права переписки. Когда возвращался, не знал, что у матери уже другая семья, появился еще один ребенок — мой брат. Отец вернулся, только когда умер Сталин, — папу реабилитировали. С его возвращением семья не возобновилась. Мама сказала приблизительно так: я, мол, одного ребенка уже вырастила с чужим отцом и не хочу травмировать другого.

Я пошла учиться в Днепропетровский строительный институт, который окончила в 1963-м. Студенткой стеснялась отца, — того, что он на украинском разговаривал. Я же выросла без отца, так сначала избегала его. Вот мы идем по одной стороне улицы. Увидев его, я переходила на противоположную, чтобы с ним не встретиться. Мама тоже не могла определиться: то говорила мне с ним общаться, то не советовала этого делать... Это раздвоение передалось и мне. Отец умер в 1979 году в Днепропетровске. Мать — в 1983-м в Широком. Там и похоронена.

Учась в институте, я вышла замуж. Мой муж стал военным. После строительного института нас судьба везде побросала. Мы, строители, тогда весь ракетно-ядерный щит страны строили. Где мы только не были! Десять лет на Байконуре. Муж окончил военную службу в Свердловске в звании полковника. Поскольку корни наши здесь, на Приднепровье, 20 лет назад во время перестройки мы вернулись в Днепропетровск.

Николай ЧАБАН, Днепропетровск. Фоторепродукции и фото автора
Газета: 

НОВОСТИ ПАРТНЕРОВ

Loading...
comments powered by HyperComments