А самое большое наказание - это быть под властью худшего человека, чем ты, когда ты сам не согласился руководить.
Платон, древнегреческий философ, епиграматист, поэт, один из родоначальников европейской философии

Борщ из георгин

Детские воспоминания моей мамы о 29 сентября 1941 года
11 сентября, 2015 - 10:46
ЕСМЕРАЛЬДА (НА ФОТО — СЛЕВА) ВМЕСТЕ С ПОГИБШИМИ В БАБЬЕМ ЯРУ ПОДРУЖКАМИ — ФРИДОЙ И АЛЛОЙ. УТРО 29 СЕНТЯБРЯ 1941 ГОДА. КИЕВ, УЛ. ГОГОЛЕВСКАЯ, 7 / ФОТО ПРЕДОСТАВЛЕНО АВТОРОМ

Моя мама ушла из жизни 3 апреля этого года в возрасте 79 лет. Умерла во сне. Была тихая ночь, осеняемая какой-то мистической огромной полной луной, которая для меня теперь всегда будет с ней ассоциироваться. Между ними было что-то общее — большое, округлое и светлое. Ушла эпоха. И многие из ее воспоминаний о детстве в оккупированном Киеве навсегда остались незафиксированными. Но почти сразу же после ее смерти среди черновиков случайно попалось записанное мной с ее слов, как мне кажется, ценное свидетельство об утре 29 сентября 1941 г., того самого дня массового расстрела в Бабьем Яру.

«В НОЧЬ НА 29 СЕНТЯБРЯ Я СПАЛА ОЧЕНЬ БЕСПОКОЙНО, ПОСКОЛЬКУ ДВЕ МОИ ПОДРУЖКИ СКАЗАЛИ, ЧТО УТРОМ КУДА-ТО УЕЗЖАЮТ...»

«Я, Пугач Эсмеральда Александровна, 1936 г.р. В начале войны мы с мамой жили по ул. Гоголевской, 7, кв. 10 (дом снесли в марте 1980 г.). В ночь на 29 сентября я спала очень беспокойно, поскольку две мои соседки и подружки, Алла и Фрида, сказали, что утром куда-то уезжают, и я боялась проспать их отъезд, хотела попрощаться. Когда проснулась, меня удивило, что на улице стоял какой-то гомон. Я оделась, выбежала на улицу и увидела много людей, которые что-то носили, грузили на тележки вещи, разговаривали, кто-то кого-то звал. Увидев двух своих подружек, спросила у них, куда они едут. Они ответили, что точно этого не знают, но едут в какое-то новое место, где они теперь будут жить и где им, наверное, будет хорошо. Ведь те дома, где они жили на Гоголевской, — это были маленькие, полуразвалившиеся флигелечки. Девочки были полны ожидания, но в то же время им было жаль расставаться со мной. Кто-то из остававшихся — моя мама Нина Ивановна и моя крестная Мария Ивановна Шмерего — на прощание напек пирожков. Но я вспоминаю, как мама говорила о своем предчувствии, что с этим отъездом будет что-то плохое.

Неожиданно все были удивлены: в подъезд на полной скорости въехал мотоциклист в советской военной форме. Это был наш сосед Боря. Сейчас точно фамилию не помню (похоже на Гельдман). Все ринулись его обнимать, целовать и сообщили, что его родные уехали в эвакуацию. Все наперебой начали его уговаривать, чтобы ехал с ними на новое место, но он ответил, что будет пробиваться к нашим, на фронт. Мама сказала, что надо немедленно избавиться от мотоцикла и переодеться в гражданское. Дети покатили мотоцикл за школу, которая была во дворе, в овраг за садиком. Боре нашли одежду, каждый что-то нес. Затем мама посадила его за стол, чтобы накормить. Мы с подружками очень обрадовались его появлению и не отходили от него, обнимая и целуя. Потом он сказал: «Ну-ка, подружки, садитесь, я вас сфотографирую». У него был с собой фотоаппарат, с которым он никогда не расставался. И он нас сфотографировал...

Я попрощалась с девочками и пошла домой. Мы жили в бельэтаже. Открыв окно (помню, как мама меня ругала, ведь было прохладно), примостилась на подоконнике и принялась на своей игрушечной печи готовить для своей куклы борщ из лепестков только что сорванных георгинов. Все наши соседи проходили мимо моего окна, направляясь к сборному пункту вверху на Гоголевской, и радушно прощались со мной, махая руками и выкрикивая: «До свидания, Эсмеральдочка!»...

Боря ушел в комендантский час пробиваться к нашим. И вот после войны, в 1946 году, он вернулся из Бухареста в форме морского офицера с женой Верой, румынкой, певицей из ресторана. Тогда он и подарил мне ту самую фотографию с моими незабываемыми подружками, которую пронес через всю войну. На ней я — слева, полненькая в центре — Фрида, а справа, с волшебной улыбкой — Алла. Сохранилось еще одно фото, на котором меня маленькую на руках держат две взрослые девушки, — слева красивая девушка Роза, старшая сестра той самой Аллы, а справа — Полина Артамонова. Роза тоже погибла в Бабьем Яру».

УГРОЗА БАБЬЕГО ЯРА КРУЖИЛА И НАД МАМИНОЙ СЕМЬЕЙ

Через какое-то время после расстрелов в Бабьем Яру мама с бабушкой (кажется, и с отчимом) проходили мимо Лукьяновского кладбища и натолкнулись на огромную кучу обгоревших, но частично уцелевших документов — паспортов и пропусков. Несомненно, это были документы расстрелянных в Бабьем Яру. Бабушка начала прятать недожженные остатки бумаг в сумку, пытаясь спасти хотя бы какие-то имена. Но тут появился немецкий патруль, вытряхнул все из сумки и прогнал их от этого места.

Угроза Бабьего Яра кружила и над маминой семьей. Вскоре после расстрела евреев одна из соседок, ее звали Верой, решила донести на мою бабушку и маму в гестапо, мотивируя это тем, что, мол, после уничтожения в Бабьем Яру евреев наступила очередь коммунистов. Ведь мамин родной отец, Михаил Иванович Воробенко, был каким-то начальником в так называемой «легкой кавалерии» — организации, выполнявшей функции народного контроля. В то время он был далеко от Киева, но впоследствии, узнав о тех ужасах, которые выпалы на долю родного города, будучи практически глухим, пошел на фронт и погиб под Ленинградом. По воспоминаниям боевого товарища, из-за глухоты он не успел вовремя среагировать на звук приближающегося артиллерийского снаряда.

Следовательно, соседка с доносом отправилась в гестапо на ул. Короленко, 33 (ныне ул. Владимирская), но, к счастью, ее там встретил общий знакомый Аркадий Миронович Буряк. Работая в Горуправе, он занимался подпольной работой. Он заверил доносчицу, что «справедливость» будет восстановлена, а семья коммуниста наказана. Выйдя на улицу, он поймал какого-то знакомого парня и велел предупредить Нину Ивановну, мою бабушку, что ей немедленно надо уйти, ведь через полчаса в квартире будет гестапо. Убегая «в никуда» вместе с бабушкой, моя мама умудрилась ухватить свою любимую куклу, которая впоследствии прошла с ней всю оккупацию и которую мы до сих пор храним.

Никто из родственников, а у бабушки было несколько сестер, не согласился приютить у себя гонимую семью, опасаясь расправы со стороны немцев. И только с началом комендантского часа, когда мама с бабушкой сидели на очередном крыльце (ул. Тургеневская, 40) и плакали от безысходности, появился спаситель — друг семьи, который смолоду любил мою бабушку, — Шура, Александр Григорьевич Пугач. Он приютил их в своей комнате. Впоследствии они с бабушкой поженились, а маму приучили называть дядю Шуру папой. Кроме того, мою маму, которая благодаря Виктору Гюго, любимому в семье писателю, получила имя Эсмеральда, окрестили в Ильинской церкви на Подоле и она стала Ларисой. Все родные впоследствии называли ее Ларой.

Пугач Александр Григорьевич, человек удивительного благородства и смелости, навсегда стал моим дедом. Вместе с бабушкой во время всей оккупации они сотрудничали с подпольем. Маленький ребенок — моя мама — считался хорошим прикрытием для всевозможных операций, наподобие переноса в корзинке печатного шрифта и др. Мама могла неоднократно погибнуть в оккупации, но, как всегда, спасал волшебный случай.

Так, однажды бабушка с мамой сидели на скамейке в старом ботсаду за университетом, ожидая какого-то подпольщика. Неподалеку прогуливался немецкий солдат с овчаркой. Увидев мою маму, он достал из кармана конфету и поманил ее: «Ком цу мир». Изголодавшийся ребенок, не спросив разрешения у своей мамы, подбежал к немцу. А тот неторопливо развернул конфету и отдал... собаке. Моя бабушка, забыв об осторожности, ринулась к немцу, схватила его за шинель и стала ему кричать, что скоро придут наши и их, фашистов, повесят в центре города. Он расстегнул кобуру и начал доставать пистолет, как вдруг откуда-то появился офицер, что-то скомандовал ему, отругал и отправил прочь. Потом взял под козырек, извинился перед бабушкой и пошел по своим делам. Конечно, все решало какое-то мгновение.

Как-то при вынужденном переселении на новую квартиру, зайдя в комнату, мои увидели на столе осторожно расставленные тарелки с уже остывшей кашей. На стенах висели фотографии еврейской семьи. По доносу соседки, фольксдойче, всю семью во время обеда забрало гестапо, включая девушку нееврейку, которая зашла в гости к подружке. Соседка впоследствии очень переживала за свой поступок и часто в минуты раскаяния бросалась бабушке в ноги и рыдала над тем, что натворила. Через многие годы после войны, в начале 1970-х, вечером, после посещения моей двоюродной бабушки Лиды, мы с мамой и сестрой Ниной ловили такси на Большой Житомирской. К нам подошла немолодая женщина и спросила у мамы, не является ли она Ларой Пугач. Мама сухо ответила: «Нет». Не выдали и мы с сестрой. Женщина пошла прочь. Когда мы маму спросили, почему она не призналась, она ответила, что это та самая соседка. Она отсидела 25 лет и вернулась в Киев.

НЕ ПЕРЕЧИСЛИТЬ ЭКСТРЕМАЛЬНЫЕ СИТУАЦИИ, КОТОРЫЕ ПЕРЕЖИЛА СЕМЬЯ, КАК И ВЕСЬ ГОРОД, ВО ВРЕМЯ ОККУПАЦИИ КИЕВА

Не перечислить те экстремальные ситуации, которые пережила семья, как и весь город, во время оккупации Киева. Из тех, кто выжил, больше всего война изменила жизнь маминого двоюродного брата Сергея Калько. Четырнадцатилетним он пропал без вести. Только, кажется, в начале 1960-х отважился написать письмо из Англии, а затем и приехать в Киев, но уже как подданный Великобритании. Выяснилось, что в Киеве он попал в облаву и был отправлен на работы в Рейх. Во время оформления документов немцы изъяли у него фотокарточку моей мамы, которую они признали арийской девочкой, что немного смягчило отношение к нему. Эту фотокарточку и сейчас хранит семья покойного дяди — его жена Инед и сын Грейм.

Осенью 1943 г. в тогдашнее помещение на углу Павловской и Тургеневской (дом 48/13) пришла радостная весть: наши в Киеве. Соседка со второго этажа, мама того же Аркадия Мироновича Буряка, прибежала к бабушке на квартиру и позвала с собой на Евбаз встречать советских воинов: «Нина, бери воду, пошли встречать наших». Вода была заготовлена, ее набирали в подвале и кипятили. Понесли прямо в чайнике. По воспоминаниям моей мамы, приветствуя освободителей, они стояли с той стороны площади, где сейчас цирк. Танкисты с закопченными как у шахтеров лицами к местным относились насторожено. От воды отказывались, очевидно, побаиваясь, что она отравлена. Тогда бабушка стала заставлять маму пить прямо из носика чайника. Та сопротивлялась: «Я не хочу пить». «Пей», — настаивала бабушка. Потом она пила и сама. Все женщины стали делать то же самое. Только после этого недоверие начало таять. Танкисты стали пить воду и брататься с горожанами, а мою маму кто-то подсадил на башню грозной машины.

В тот же день постучали в двери. Бабушка автоматически обозвалась на немецком: «Кто там?». Оказалось, что это дед Шура с группой товарищей. Это были члены нового украинского руководства. Мама запомнила их фамилии: Сысоев, Лебедев, Гладченко, Гуляев, Руденко и Давыдов. Роман Руденко — тот самый прокурор, который впоследствии был главным обвинителем от СССР на Нюрнбергском процессе, а Алексей Давыдов — впоследствии мэр Киева, при котором в 1961 г. новой трагедией обозвался Бабий Яр. Вид у них был ужасный, и понадобилась тщательная санобработка.

А сам дедушка каким-то образом оказался в охране Н. Хрущева, который поселился в отдельном особняке. Дед Шура даже умудрился получить от Никиты Сергеевича замечание за курение ночью на посту, хотя остроумно ему возразил, что, мол, он не военнообязанный, что вызвало у Хрущева улыбку.

Военные воспоминания надолго оставались для мамы ужасом. Как и многие другие дети, перед сном она пыталась положить под подушку хотя бы корку хлеба. А вдруг опять война.

Не знаю, как так получилось, но после оккупации мама принимала участие в кинопробах фильма о еврейской девочке, которая пряталась в каких-то ящиках, но кто-то об этом донес немцам. Фильм назывался «Нашествие». Бабушка почему-то не учла степень маминой психологической травмы, ведь когда на студии Довженко ребенок увидел виселицы и мужчин в немецкой форме, то потерял сознание.

Мама стала кандидатом технических наук и признанным специалистом по материаловедению. Дождалась рождения правнуков и согрела любовью неродных детей. Прожила честную, трудовую и далеко не самую легкую жизнь. Особенно тяжелыми были последние 14 лет. Она постепенно теряла подвижность и девять лет вообще не вставала с кровати. В минуты отчаяния мама задавала себе вопрос: почему не погибла еще в войну, как ее маленькие подруги, Фрида и Алла?

Мы не можем знать, кому из тех, кто живет, повезло больше, а кому меньше. Всегда есть кто-то более и кто-то менее счастливый, чем мы. Так в наше, казалось бы, такое далекое от Второй мировой войны время погибают дети, и не только из-за несостоятельности руководства государства обеспечить их лекарствами или оплатить дорогую операцию, но и в результате непровозглашенной войны против Украины на ее востоке. Это новые «дети войны».

Дети Бабьего Яра не познали, что такое любовь, и не увидели ни своих детей, ни внуков, ни правнуков. Нацизм — это абсолютное зло, независимо от носителей какого языка мира он происходит. Сколько еще «Бабьих Яров» должно пережить человечество, чтобы окончательно прозреть!?

Юрий ПИСАРЕНКО
Газета: 

НОВОСТИ ПАРТНЕРОВ

Loading...
comments powered by HyperComments