Украина не может существовать, не владея Крымом, это будет туловище без ног. Крым должен принадлежать Украине, на каких условиях, это все равно, будет ли это полное слияние, или широкая автономия, последнее должно зависеть от желания самих крымчан
Павел Скоропадский — украинский государственный, политический и общественный деятель, военный. Гетман Украинского Государства.

«То, что случилось с Крымом, – опыт, который стоит учесть всей стране»

Нетипичное интервью с журналистом Павлом Казариным о Симферополе и Крыме
6 сентября, 2018 - 14:22
АНДРЕЙ КРЫМСКИЙ. ТАК ВОКЗАЛ ВЫГЛЯДЕЛ ДО ОККУПАЦИИ

Павел Казарин (род. 3 декабря 1983 года, Симферополь, Крымская область, Украинская ССР) — украинский журналист, публицист, филолог-литературовед. В 2005 году окончил Таврический национальный университет имени В. И. Вернадского. С 2004-го работает в медиа. Ведущий телеканала ICTV, автор и ведущий проекта «Грани правды» на телеканале «24», обозреватель украинского бюро «Радио «Свобода».

В моих планах было поговорить с Павлом о Симферополе. Но контекст разговора оказался гораздо шире.

«ЛЮДИ В КРЫМУ ИМЕЮТ ОСТРОВНУЮ МЕНТАЛЬНОСТЬ»

— Каковы ваши первые воспоминания о Симферополе?

— Местность, где я вырос — район платанов. Помню длинную платановую аллею, которая росла вдоль улицы Киевская и тянулась три троллейбусные остановки. Поездки в школу и в другие нужные места происходили именно на электротранспорте, который в Крыму был визитной карточкой. Мы любили повторять, что у нас вторая по длине троллейбусная линия в мире после той, что находится где-то в Латинской Америке. Но для меня с самого детства Крым — это в первую очередь горы. Для кого-то это море, а для меня — горы.

— Почему?

— Потому что, среди прочего, отец был заядлый автолюбитель и обожал путешествовать по Крыму на машине. Неровности ландшафта — это то, что заставляет меня чувствовать себя дома, когда приезжаешь куда-нибудь. Проводишь взглядом по горизонту, если есть глазу за что зацепиться — значит, ты в месте, которое напоминает дом.

— За что вы любите Симферополь?

— Помню, года 3 назад, после моего переезда в Киев, коллеги спросили меня, какой город я люблю, и я ответил, что это все-таки Симферополь. Да, знаю — это неуклюжий, маленький, уездный город с архитектурной эклектикой, но у него есть главное — монополия на мои детские впечатления. Ты никуда не денешь первые дворовые и школьные воспоминания, первые влюбленности и душевные травмы. Они все хранятся в моем персональном симферопольском сейфе.

ФОТО ПРЕДОСТАВЛЕНО АВТОРОМ

 

— Но на этой территории все же есть отдельные, особенно дорогие для вас места?

— Я очень любил юго-западный Крым — Бахчисарайский район — там прочерчены те маршруты, по которым мы ходили в школе и в студенчестве, позвякивая рюкзаками. С 12-летнего возраста в моей жизни много времени занимал походный отдых с палатками и спальниками. А в 14 лет начались археологические экспедиции. Я ездил в палаточные лагеря археологов, жил и работал с ними, несмотря на то, что выбрал филологию, а не археологию. Поэтому Крым для меня — это также история о костре, о неизменных гитарах, о вине, о всем, что в нашем представлении соединяются с лесом, горами, со всей этой туристической, некурортной романтикой.

— Значит, мы говорим не о городе, а про обо всем его географическом контексте?

— В чем отличие жителей Симферополя от других крымчан? Жители Керчи скажут, что они из Керчи, жители Ялты — что из Ялты. А у симферопольцев городскую идентичность заменила общекрымская. Если ты симферопольца спросишь, откуда он, то получишь ответ — из Крыма. И если я говорю о своем доме, то это весь регион. А в сознании людей, которые приезжали отдыхать в Крым, Симферополь вычеркнут из карты, потому что оставался транзитным местом. Я жил с ощущением, что примерно 40 км отделяет меня от Черного и около 70 — от Азовского морей. Люди в Крыму имеют островную ментальность, обеспеченную географией. Мы мало путешествовали за пределы нашей области просто потому, что все интересное находили внутри. Здесь за один час путешествия ты меняешь две климатические и три ландшафтные зоны. За 100 км проезжаешь степь, пересекаешь предгорья, поднимаешься в горы, спускаешься к морю. После переезда мне очень сложно было избавиться от крымских масштабов. Иначе говоря, в Киеве долго приходится приучать себя к мысли, что тебя от Карпат отделяет как минимум 600 км и в течение одного выходного дня вояж в горы ты не совершишь. Крым в этом смысле действительно служит мерой, по которой ты определяешь, насколько близки тебе другие места и регионы.

Крым — не только территория или ландшафт. По мере взросления ты понимаешь, что любой город — это люди. Он появляется на твоей карте благодаря этому. Ужгород, Днепр, Одесса — это для меня друзья, по которым я скучаю, к которым хочу приехать в гости, хотя езжу реже, чем следовало бы. Так же Крым вписан в память друзьями, с которыми мы вместе росли и открывали мир, и даже несмотря на события 2014-го, остались единомышленниками. Именно поэтому я не буду называть их имена.

«С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ СТОРОННЕГО НАБЛЮДАТЕЛЯ СИМФЕРОПОЛЬ ЛЮБЯТ НЕ БЛАГОДАРЯ, А ВОПРЕКИ»

— Все же хотелось бы еще немного поговорить о Симферополе. Какова его геометрия?

— Симферополь рубился по площадям. Неровный квадрат — Московская площадь, площадь Куйбышева, Центральный рынок и железнодорожный вокзал. Между ними лежат районы, которые можно назвать центром. Там мы собственно и блуждали, время от времени выбираясь за пределы периметра. Симферополь — это город, с одной стороны, не прошедший через большие бои Второй мировой, а с другой — довольно советский по архитектуре. Единственная особенность — в центре из-за мягких почв нельзя строить высотные здания. Так и получилось: 2—5-этажные дома в центре и спальные высотки на окраинах. Там, где начинались холмы и монолитная порода, вырастали эти муравейники, и я жил в одной из таких девятиэтажек, построенных в 1982-м. Центр тебя никогда не давил. Он был соразмерным тебе, как и весь город вообще. Я, конечно, понимаю, что с точки зрения стороннего наблюдателя Симферополь любят не благодаря, а вопреки.

— Но что его выделяло среди других городов Крыма?

— Административный статус столицы АРК. У него не было эстетской буржуазности Ялты, военной выправки Севастополя, провинциально-домашнего уюта, как в Гурзуфе. Главное преимущество ему придавала классическая советская и постсоветская история о центростремительности. На всем пространстве бывшего СССР наибольшие возможности и адекватные деньги сосредоточены в столицах, то же правило сохраняется на областном уровне. Поэтому да, мы гордились Симферополем, потому что знали, что жители других крымских городов — красивых, ярких — все равно никуда не денутся и приедут работать к нам.

— Что подтолкнуло вас уехать оттуда?

— Крым и Симферополь — регионы негативной селекции. Если ты хотел профессионально развиваться, то рано или поздно оказывался перед необходимостью выезжать оттуда. Отличались только векторы: кто-то ехал в Киев, кто-то — в Москву. К тому же отношение людей, которые уезжали из Симферополя, к своему бывшему родному городу очень отличалось.

— По какому признаку?

— Кем ты был до отъезда. Если на человека сваливался успех именно в Киеве, то он на долгие годы сохранял ощущение, что Симферополь его не оценил, что этот город ни о чем. Те, у кого в Симферополе все было хорошо, и ехали они потому, что искали дальнейшего развития, любили возвращаться назад.

Когда я покидал Крым в ноябре 2012-го, у меня все было хорошо. Просто стало тесно, город на тот момент отдал мне все, что смог отдать. Я ехал, понимая, что на новом месте будет хуже, зарабатывать стану меньше, адаптироваться придется долго и трудно. Помню, откладывал отъезд до последнего: ожидал плохую погоду, отвратительную осень с пронизывающими ветрами, чтобы в памяти Симферополь отложился именно таким, но так и не дождался. Вылетал в кристально чистое ноябрьское утро, с полностью голубым небом и +15 в город, как раз и встретивший меня снегом и серостью. Хитрый Симферополь не позволил мне уехать с обидой на него.

АНДРЕЙ НЕСТЕРЕНКО. КРЫМСКИЕ ТАТАРЫ ВОЗВРАЩАЮТСЯ ДОМОЙ

 

«РАЗГОВОРЫ ПРО ИСКОННО РУССКУЮ ЗЕМЛЮ ВЫЗЫВАЮТ ОСОБУЮ УЛЫБКУ»

— Крым, по крайней мере исторически — это наслоение разных культур. Насколько это там ощущается?

— В 2014 г. после переезда в Киев я навестил друзей-археологов на Черниговщине. А там так: копнешь на метр вглубь — славяне, на два метра — славяне, и дальше так же. А в Крыму в экспедиции ты копаешь кого угодно, но только не славян. Поэтому разговоры про исконно русскую землю вызывают особую улыбку. Мне повезло. Крымские татары начали возвращаться в конце 1980-х, и я принадлежу к поколению, для которых кырымлы в Крыму были всегда. Учился с ними и в школе, и в университете. Мы в этом смысле отличались от старшего поколения, которое росло на советском нарративе о «плохих татарах». Мы просто жили вместе в одном пространстве и не очень обращали внимание на иной фенотип и иные имена. Я, когда приехал в Киев, удивился тому, насколько он гомогенный. Крым приучал тебя к визуальному разнообразию лиц на улицах, к разной фонетике имен. Одного друга зовут Петр, второго Нариман, третьего — Билял, четвертого — Алексей, и это нормально. На мой взгляд, одним из сигналов взаимной интеграции стала ресторанная культура: открываешь меню и там через запятую идут борщ, солянка, шурпа, лагман. Даже на уровне гастрономической культуры исчез этот апартеид, и начал исчезать в других вещах. Меня это очень радовало, потому что разрушало стереотипы, которыми жили наши родители.

«КРЫМ — НЕ ПРОРОССИЙСКИЙ, А ПРОСОВЕТСКИЙ»

— Каковы мифы о Крыме и насколько они соответствуют действительности?

— Главный из них, что Крым — это пророссийский регион. Это не так. Он Россию никогда и не знал. Он — просоветский. Почему Крым и Донбасс стали такими уязвимым перед российской агрессией? Потому что на СССР пришелся их золотой век. Крым — самый популярный курорт, а шахтеры могли зарабатывать больше, чем советские профессора. Всех этих людей поразила соответствующая ностальгия, потому что привыкли к собственной исключительности в советское время. Крым гордо повторял про себя, что он — «медаль на груди планеты», «край садов и виноградников», «непотопляемый авианосец» и очень болезненно пережил 1990-е, когда оказалось, что такие же горы есть в Черногории, а в Египте можно купаться и загорать весь год, а Турция по сервису значительно лучше.

— Возможно, и Украина мало сделала для того, чтобы «переварить» полуостров.

— Говорят, что Крым мало интересовался тем, что происходило на украинском материке. Но это взаимная невнимательность. Для среднестатистического украинца Крым — это две недели пляжного отдыха. Неприхотливый советский сервис, не самое гостеприимное обслуживание, крымскотатарская гастрономическая экзотика, море и горы. За рамки этих стереотипов никто не стремился выйти и заняться полуостровом глубже. Полуостров, конечно, платил взаимностью. Это даже вопрос не столько стереотипов, сколько отсутствия полноценного представления о том, что такое Крым.

— Если продолжать о мифах, то нельзя не вспомнить «Остров Крым» Василия Аксенова...

— Некоторые крымчане очень любили цитировать этот роман, потому что им нравился формат существования Крыма, описаный Аксенов — некий Сингапур при огромном Китае, республика свободы при империи неволи. В том и дело, что мы что-то любим за недостижимость. Мир, созданный в этой книге, никак с реальностью не коррелировал. Крым у Аксенова — прогрессивный, богатый, эффективный, мультикультурный. А реальный Крым — очень изоляционистский, никаким трендмейкером так и не стал, и смыслы, которые там рождались, были глубоко вторичными. Реальный Крым и хотел бы увидеть себя в этом отражении, но был обречен не находить.

— Так кто такой типичный крымчанин?

— Это человек, который не любит туристов, так как считает, что они мешают ему ездить на море. Кроме тех, кто непосредственно задействован в курортном бизнесе, остальные несколько пренебрегали туристическим статусом региона, хотели чего-то другого. Типичный крымчанин — это аналоговый человек. Он не ездит за границу, не пользуется банковскими карточками, предпочитает наличные. У него ряд любимых ресторанчиков, в которые не ходят туристы, он пьет вина, зима для него начинается в тот момент, когда он переходит с сухих на крепленые. Чаще всего на море он выбирается уже в сентябре, когда разъезжаются туристы. Это человек с достаточно низкой мобильностью, уже перегон в 200 км для него велик, а 300 — очень-очень велик.

«НАШ РОДНОЙ ДОМ ЖИВЕТ ПОПЕРЕК ВСЕГО ТОГО, ВО ЧТО МЫ ВЕРИМ»

— Где вы застали аннексию?

— С ноября 2012 по весну 2014 я работал в Москве. В Киеве тогда царил тотальный Янукович. Когда знакомые предложили поработать в России, я согласился, потому что как раз тогда началась Болотная, массовые митинги, мне хотелось это увидеть изнутри. Благодаря этому я стал свидетелем трансформации России от Болотной до «Крымнаша». Когда все началось в Крыму, я уволился и уехал туда, писал о том, что происходит. Когда понял, что все магистральные линии уже заданы, меняться ничего не будет и эпицентр всех событий — на украинском материке, просто собрал вещи, загрузил в багажник и с ноября 2014 живу здесь. Отчетливо помню, что меня больше волновала логистика: как пересеку границу, успею ли за день до Киева. Не было ощущения, что еду навсегда.

Повторюсь, это очень странно. Симферополь и Крым — глубокая провинция. Крымские политологи всегда были похожи на пикейных жилетов из романа Ильфа и Петрова. Те всю сложность мировой повестки дня сводили к тому, провозгласят ли Черноморск вольным городом, вот так же и крымчане все сводили к статусу Крыма. Мы, молодое поколение, всегда потешались над этой кримоцентричностью, потому что, ну ребята, елки-палки, мы глубокая провинция, не надо себя переоценивать. Но в марте 2014 ты просыпаешься, включаешь телевизор, а там корреспондент ВВС ведет репортаж из твоего родного города с соседней улицы. Невероятно: твой провинциальный дом вдруг стал объектом мировой политики. Но это продолжалось очень недолго.

— Вы чувствовали опасность?

— Нет. Я знал истории моих коллег, которых бросали на подвал. Но 2014-й был временем дикого азарта. Я понимал, что шестеренки истории, которые казались застывшими на месте, вдруг хрустнули и начали со скрежетом вращаться, сбивая ржавчину. Такие периоды, когда ты оказываешься внутри реальной истории, встречаются очень редко. Какой-то мальчишеский восторг. Я еще возвращался в Крым к родителям на Новый Год, и только летом 2015 после ареста одного из коллег-журналистов понял, что окно возможностей для посещения дома закрылось.

— Сохранились эмоциональные связи?

— Если честно, боялся, что когда поеду, Крым будет мне сниться. Но вынужденное отсутствие оказалась намного легче, чем я думал. Возможно потому, что уехал в 2012-м. Когда сделан главный шаг и ты сорвался с места — переезжать легко. И окончательный переезд в Киев не воспринимался как драматический разрыв.

Для меня и моих земляков-единомышленников Майдан был о том, что украинский поезд идет на Запад. Мы хотели, чтобы одним из этих вагонов стал наш Крым. Понимали, что в том вагоне кто-то будет регулярно срывать стоп-кран и мусорить семенами в тамбуре, но считали, что никуда он не денется, все равно войдет в новые правила игры. А сегодня имеем ощущение того, что наш родной дом живет поперек всего того, во что мы верим. Вот это, пожалуй, задевает. Но я сторонник того, чтобы не делать опыт травмой. То, что случилось с Крымом, для меня — опыт, который стоило бы учесть всей стране. А становиться профессиональной жертвой, всем будет продавать свою травму — на мой взгляд, очень спекулятивно.

— В чем надежда для Крыма?

— В больших изменениях. В конце февраля 2014 г. я летел из Москвы в Крым. Уже после появления «зеленых человечков». Весь рейс под завязку был набит русскими чиновниками и журналистами. Передо мной сидели французы, справа пьяный морячок из Севастополя, которого новости застали в Кюрасао, он сошел с судна и две недели добирался домой. Всю дорогу трепал меня по плечу: «Сейчас вернусь, разберемся, все будет хорошо». А слева от меня сидел серб. Он сказал: «У меня полный когнитивный диссонанс. Потому что мы в Сербии за великую Россию, а с другой стороны у нас есть Косово, и я не знаю, что писать. Потому что если Крым — это Россия, то Косово — это не Сербия. Или мы говорим, что Косово — это Сербия и тогда Крым — это Украина «. Поменяли тему. Он рассказал, что в этом году столетие начала Первой мировой, в Сербии готовят много конференций, так европейские страны говорят, что причиной войны были не противоречия между сверхдержавами, а именно сербские националисты и Гаврила Принцип, и вот мы устраиваем мероприятия, чтобы напомнить, какая сложная ситуация в мире сложилась в тот момент, и что Гавриила и эрцгерцог были поводом, а не причиной. Я смотрю на него и говорю: «А ты понимаешь, что летишь в регион, который через 100 лет будет доказывать то же самое?»

«ЭТО ИСТОРИЯ О КРЫМЕ КАК ТОЛКИЕНОВСКОМ КОЛЬЦЕ ВСЕВЛАСТИЯ»

— С кем или чем вы могли бы сравнить Крым?

— Есть образ, связанный с Крымом до 2014-го и после. К 2014 году он напоминал белогвардейскую эмиграцию. Когда все эти люди с офицерской выправкой в потертых мундирах регулярно собираются в Бизерте и на последнем имперском линкоре «Адмирал Алексеев» торжественно поднимают имперский триколор. Это 1925 год, через год этот корабль пустят на металлолом, офицеры разбредутся работать таперами и швейцарами в ресторанах, но пока они рядятся в имперские одежды. В Крыму так было с советскими символами. Эти странные люди продолжали на них искренне молиться до 2014-го.

А образ после 2014 года — это история о Крыме как толкиновском Кольце всевластия. Его нельзя добровольно отдать, но, чем дольше ты его носишь, тем больше оно тебя преображает в Горлума. Вот так и Крым — Россия не хочет его возвращать, и чем больше она его носит, тем больше она превращается в страну без будущего.

Дмитрий ДЕСЯТЕРИК, «День»
Газета: 
Рубрика: 




НОВОСТИ ПАРТНЕРОВ