Не мыслям надобно учить, а мыслить.
Иммануил Кант, немецкий философ, писатель, антрополог, физик, библиотекарь, педагог, родоначальник немецкой классической философии

«Против упырей прошлого»:

Голодомор и формирование исторической памяти в украинской, польской и русской культурах*
19 ноября, 2008 - 00:00


Продолжение. Начало в №208.

Специфика украинской историографии (несмотря на принадлежность в значительной степени к контексту культуры восточного христианства) — от казацких летописей до Костомарова и далее до Грушевского и до оппозиционных советскому режиму ученых — именно в том, что она является выломом в этой традиции. Власть в Украине всегда была властью «чужих», поэтому историография имела, как правило, оппозиционный к власти характер. Кроме того, развиваясь в ХVI—XVII ст. в едином культурном континууме с Польшей, украинская культура метаболизировала комплекс идей относительно власти, свойственный миру западного христианства. Критическое отношение к власти, идея «божественной» природы народа и «земной» природы власти, концепция прав человека относительно власти и обязанностей власти относительно человека — это константы и польской, и украинской историографии (а также философской и юридической мысли) со времен Гуманизма до сегодня, с соответствующими временными корреляциями. Отсюда — конфликт историографий, но в первую очередь — конфликт различных моделей памяти между Польшей и Украиной, с одной стороны, и Россией — с другой.

Эти особенности, детерминирующие разницу между европейским и евразийским миром, делают невозможным общее для народов, принадлежащих к соответствующим ареалам, построение исторической памяти как осознание прошлого — и, следовательно, ответственности за это прошлое. Таким образом, не может быть и общего представления о будущем. Отличия в концептуализации понятий свободы, власти, Родины означают цивилизационный разрыв между Россией и Европой, а Польша и Украина в этом противостоянии — невольные объекты этого цивилизационного столкновения, предвиденного хантингтоновским тезисом clash of civilizations, «столкновения цивилизаций». С особой выразительностью проявляются эти отличия в момент, когда измерение памяти проектируется на измерение Родины: «универсализм» евразийской модели и «партикуляризм» модели европейской оказываются несовместимыми. Без идеи конкретной Родины (и взаимодействия между «малой» и «большой» родинами) невозможна локализация памяти, невозможно отыскание так называемых мест памяти, по выражению швейцарского историка Пьера Нора, то есть тех знаковых событий и личностей в истории народа, которые обеспечивают становление идентичности через формирование «коллективной памяти». Национальная и религиозная многомерность России обуславливает поиск строительных блоков для «коллективной памяти» исключительно в измерении государства, государственнической идеологии и всех культурных элементов, работающих на эту супер-Идею. Но поскольку эта супер-Идея не выдерживает давления критических ревизий, то такое видение прошлого неминуемо попадает в зависимость от конъюнктуры настоящего. Таким образом, память становится материалом для манипуляций и приспосабливания к идеологическим потребностям. Было бы абсурдом считать, что изучение нацизма является принципиально антинемецкой акцией или изучение рабовладельчества — акцией антиамериканской. Изучение же преступлений российской власти видится со стороны России как однозначно «антироссийский проект». Это отсутствие критического мышления в российской культуре (которое безуспешно пытается преодолевать оппозиционная российская наука, имеющая явно европейское направление, но очень ограниченный радиус влияния) — мощный источник непрерывной линии антиевропейских идеологий в России, от традиционного панславизма до сегодняшнего неоевразизма.

Голодомор — одна из самых черных страниц коммунистической диктатуры. И одна из самых искаженных. С момента обретения независимости в 1991 г. — и особенно после оранжевой революции 2004 г., сделавшей более явным цивилизационный разлом Украины между европейской и евразийской моделями развития, — Голодомор стал одним из ключевых вопросов для реконструкции и консолидации собственно европейской идентичности Украины. Вместе с тем возник вопрос ответственности за Голодомор. И именно этот вопрос стал источником конфликтов между Украиной и Россией, а нередко и источником недопонимания между Украиной и Европой: ведь проблема ответственности за Голодомор подчеркнула и актуализировала до сих пор нерешенный окончательно ни в России, ни в западном мире вопрос ответственности за коммунистический режим.

Спектр российских интерпретаций Голодомора — широкий, но в нем есть одна константа: в оптике России ответственных за Голодомор нет. Виновата разве что погода: причиной Голодомора стала засуха. Очевидно, лично Засуха входила в крестьянские дома, отнимая зерно, инвентарь, скот. Засуха спускала на места кремлевские директивы и расстреливала людей прямо на поле. Ответственность с антропоморфной Засухой разделяют грузины, евреи, сами украинцы. Посол России Черномырдин посоветовал украинцам обращаться по вопросу Голодомора к своим друзьям грузинам, поскольку Сталин был грузином. Встречаются утверждения, что вину за Голодомор несут сами украинцы, поскольку Хрущев был якобы украинцем. Виноватыми можно «назначить» и евреев — из-за их массового присутствия в органах ЧК и НКВД.

Основной же тезис тот, что Голодомор был направлен не против украинцев, а против крестьян вообще разных народов СССР, поскольку умирали также крестьяне на Северном Кавказе и на Кубани. Неважно, что украинские историки подробно исследовали существенные отличия в формах голода в этих регионах (в частности, подчеркивается тот факт, что ТОЛЬКО в Украине села были окружены конной милицией, то есть люди были лишены любой возможности побега; ТОЛЬКО в украинских селах у крестьян отбиралось не только зерно, но и все ресурсы и средства для выживания и т.д.). Факт «делокализации» смерти от голода отнимает у Украины право на память о своих жертвах: если все были жертвами, то жертв как таковых просто не было. Таким образом жертвы «аннулированы» из-за массового характера жертв. Из аспекта национального проблема переведена в аспект социальный — следовательно, какая тогда разница, как отразилась смерть многомиллионной крестьянской цивилизации Украины на демографическом, культурном, языковом, экономическом развитии нации? Чем больше жертв, тем их меньше. Чем страшнее их смерть, тем меньше места она занимает в памяти. Кто лежит в братской могиле — все братья. Только имени палача нет.

Россия не признает ответственных за Голодомор, в частности, по той причине, что не признает ответственных за коммунизм вообще. Более того, в сегодняшней России наблюдаются две противоположных тенденции. С одной стороны, крах имперской России видится как следствие падения коммунизма, а с другой — как следствие его установления. Путин, как известно, назвал падение СССР самой большой геополитической катастрофой ХХ ст. Смерть десятков миллионов людей, следовательно, ничего не стоит против краха режима, который этих людей обрек на смерть. 52% россиян называет Сталина народным героем. С другой стороны, построенная Россией система, еще вчера символ ее «уникальности» и ее «мирового лидерства», сегодня предстает как «заговор» врагов России. Традиционно в контексте антисемитской идеологии за российский коммунизм считаются «ответственными» евреи («жидо-масонское иго, поработившее Россию», как говорится на разных националистических российских сайтах). По последней версии, однако, особо оригинальным образом расширяется диапазон «заговорщиков», навязавших «святой» России коммунизм: виноваты на самом деле... латышские красные стрелки, а также... эстонцы, на чьей совести должен лежать заговор с большевиками в Тарту. Словом, по делу Голодомора Украина должна обращаться... к властям Таллинна.

Национальный проект «Имя России», который проводится в России в 2008 г. путем интернет-опроса, с особой силой продемонстрировал кризис российской идентичности как кризис ценностей. В определенный момент — речь идет об июле 2008 г. — первыми тремя именами России были Сталин, Николай ІІ и Ленин. Последний император, зажатый между двумя разрушителями царской России, — это прекрасная иллюстрация некритического отношения российского общества к своей истории. Разные плоскости российской истории как будто «наезжают» друг на друга, взаимно аннигилируя конкретное содержание этих плоскостей и оставляя только их абстрактное символическое содержание, где общим знаменателем является априорное «величие России». Потому неудивительно, что в России в бывших советских концлагерях организуется «адреналиновый туризм». Убийство миллионов становится маскарадом. Застенки становятся «луна-парком». Скажем, Освенцим или Майданек: возможно ли здесь, среди трагических памятников прошлого, среди фотографий реальных жертв и их палачей построить барак-гостиницу, поставить переодетого надзирателя, предлагать узнику тюремную баланду, а потом, после оплаты гостиничного «номера», выдавать удостоверение о том, что этот турист «провел в концлагере» день и переночевал ночь? Наверное, против подобного кощунства восстал бы мир.

Издевательство же над жертвами советских концлагерей ни у кого не вызывает особого возмущения — ни в самой России, ни на Западе. Это означает одно: в видении России жертвы советских концлагерей не имеют цены. Их жизнь ничего не стоят против режима, против Власти. Эти жизни — всего лишь материал для ее продолжения. Каждое преступление может быть оправдано через априорно сакральное содержание этой Власти, через Молоха, который не наказан за прошлые преступления и которому разрешено совершать преступления последующие. А в результате — и это с моральной точки зрения ужасно — частично эта ситуация детерминирует и европейскую оптику отношения к этим проблемам. Господствующая на Западе Allied Scheme of History, — «схема истории союзников», по словам Нормана Дейвиса, однозначно осуждает нацизм и дает не одну индульгенцию коммунизму. Кажется, что подход России к этим проблемам обесценил и в глазах Запада жертв коммунизма. Сами же потомки жертв — украинцы это, армяне, грузины или те же россияне, — также, как оказывается, не способны отстоять достоинство жертв минувших лет. И это проблема большого исторического и морального веса, что в большой мере детерминирует субординированное и пока не до конца «полноправное» присутствие посткоммунистических стран в границах «цивилизованного мира».

В конце концов, подобна Голодомору и ситуация с признанием Катынской трагедии. В советское время убийство 20 тысяч польских офицеров приписывалось нацистам. В последние годы доминирует подход, когда Польшу обвиняют в том, что она возвращается к этому вопросу исключительно с прагматической целью: построить «общенациональную пропагандистско-идеологическую систему», укрепить в обществе якобы антироссийские настроения (и парадокс в том, что это происходит после официальных извинений президента России Ельцина перед Польшей за Катынь в начале 1990-х, а потом и президента Путина). А вот известный казус книги Ю. Мухина, в которой снова воспроизводится советская версия. Сначала книга вышла под названием «Катынский детектив» (чего только стоит слово «детектив»!), а в 2003 г. появилась дополненная ее версия (почти 800 страниц!) под названием «Антироссийская подлость». Книга настойчиво доказывает, что расстрел состоялся не в 1940-м, а в 1941 г., что убийцами польских офицеров были не россияне, а немцы, которые таким образом устроили «пропагандистское шоу» (!). Характерен для этого и подобных опусов исключительно грубый тон в отношении к оппонентам. О Польше (и Европе) говорится в таком тоне: «поросячьи визги польского правительства», «польские шляхетские уроды», «польские подонки представали этакими «борцами с тоталитаризмом», хотя благодаря им поляк как таковой в глазах всего мира превращался во все большего идиота», «европейская гиена щелкает зубами в ожидании куска». Как ни грустно это констатировать, даже сугубо стилистически, — не говоря уже о сути написанного, — оскорбительные формулы авторов-пропагандистов несколько напоминают стилистику Солженицина в отношении Голодомора: вспомните процитированные выше выражения вроде «обезумелая басня», которая является «лютой подтравкой» для «западных ушей».

Бурную реакцию в России вызвал фильм Анджея Вайды о Катыни (2007) (фильм в значительной степени автобиографический, поскольку режиссер — сын Якуба Вайды, офицера, расстрелянного в подвалах харьковского НКВД). Этот фильм является полузапрещенным в России. Он практически не допускается к кинопрокату (причем этот факт объясняется якобы отсутствием интереса к «печальным фильмам»!). Примечательна реакция российского кинокритика Д. Горелова, который осуждает действия Сталина. Даже называет его неуважительно «ослом» за приказ расстрелять польскую военную элиту. Ведь, говорит критик, «это не было войско, а только такой себе пейзаж со шпорами». И добавляет: «Поляк, который сходит с эшафота, становится комичным». С точки зрения моральной, это уникальный по своему цинизму подход. За подобные высказывания о Холокосте или других, даже менее значимых преступлениях Второй мировой, в Европе автора ждала бы уголовная ответственность.

Но все эти примеры свидетельствуют об одном: трагедия России (и не в последнюю очередь трагедия ее соседей!) заключается, как уже говорилось, в кризисном состоянии российской идентичности. Собственно, поиск своей «уникальности» привел к отчуждению России от Европы, а в результате и от ценностей европейской культуры. В то же время, непростыми являются отношения России и с восточным аспектом своей идентичности. Хаос идентитарных параметров России отражается в празднике 4 ноября. «День народного единства» — это новый праздник РФ, который стал ответом России на оранжевую революцию, воспринятую как антироссийский «польско-американский заговор». Праздник перекликается с фактом освобождения Москвы от польских войск в 1612 г. во времена Смуты (спрашивается, кстати: если польское войско — это «пейзаж со шпорами», зачем же тогда так помпезно праздновать освобождение от такого «опереточного» войска?!). В европейском историческом сознании, когда говорится о победе над Наполеоном или Гитлером, речь идет о победе над политическими противниками, а не народами. А в этой ситуации само государство подает историческое событие как «победу» российского народа над польским народом (который в таком случае интерпретируется как вечный «оккупант», или, по крайней мере, как вечный «враг» России). В этот же день Русская православная церковь празднует день Казанской иконы Божьей Матери, которая якобы помогла народному ополчению под предводительством Минина и Пожарского освободить Москву. В то же время, Казанская икона Божьей Матери — это символ колониального угнетения и унижения народа татарского — между прочим, второго в РФ по численности этноса после русского. Наследники Волжской Булгарии, казанские татары до сих пор воспринимают как трагедию разгром Казанского ханства войсками Ивана Грозного (1552), разрушение дворца и мечетей казанского Кремля, уничтожение элиты и народа (было вырезано 110 тысяч населения), преследование за веру, насильственное крещение, русификацию. Т.е. помимо аспекта антиукраинского в этом празднике есть еще два аспекта «анти»: антипольский (и вообще антикатолический) и антитатарский (и вообще антиисламский). Вместе с депутатами Думы этот праздник предложил Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл, а закон о празднике был скреплен подписью президента. Поэтому не стоит, наверное, удивляться, что этот праздник дал толчок уже упоминавшимся «Русским маршам», которые теперь ежегодно проходят в России (а также в отдельных городах Украины) под лозунгами: «Сколько мы можем терпеть всю эту нечисть, все эти «Латвии», «Польши», «Грузии»?!», «Россия — все, остальное — ничто».

Итак, время идет, но меняются термины, а не суть. Названия стран употребляются во множественном числе. Целые страны — «ничто» по сравнению с мифической Сверхдержавой по имени Россия. Миллионы заморенных голодом — не существуют. Десятки тысяч убитых — всего лишь «пейзаж со шпорами». Интересно, в частности, слово «пейзаж». Неподвижная данность, которую Империя имеет право изменить. Человека в этом «пейзаже» нет: это растворенный в «пейзаже» «Враг», обреченный на смерть от не ведающей слова «поражение» России.

...История же свидетельствует о том, что иногда военные победы предопределяют такие моральные поражения, за которые приходится расплачиваться многим последующим поколениям. И стоит ли удивляться, что идея «народного единства» в многонациональном государстве превращается в «праздник» изгнания одного народа и завоевания другого, в исключение из этого «единства» двух миров — католического и мусульманского, в проклятие «неправильного» православия — украинского, в обиду всего, что не русское? Но что же в таком случае является русским? Каким конкретным культурным содержанием наполнена эта категория?

Если в политическом смысле европейская цивилизация идентифицирует себя с демократической системой, то в плане религиозном — с христианством и его иудейской генеалогией. В развитии христианской цивилизации большую роль сыграла категория милосердия. Европейская культура выработала категорию милосердия как универсальную ценность. Уже в сегодняшнем временном измерении, после двух мировых войн, в европейской этической системе нет «чужих» мартирологов, ведь речь всегда идет об абсолютной ценности человеческой жизни. В русской культуре резко разделяются «своя» и «чужая» мартирология. «Своя» мартирология имеет сакральный, но в то же время выборочный и временной характер, поскольку меняется в зависимости от политической конъюнктуры. Моральное измерение преступления, человеческая драма в истории другого народа ничего не значат против угрозы расшатать «священный» образ Государства. В конце концов, как уже говорилось, ничего не значат и собственные жертвы. Но это не только проблема власти — это проблема определенной ментальности народа. Тоталитарный режим в СССР не продолжался бы так долго, если бы его не «удерживали» своим повиновением русское и другие общества, в большей или меньшей степени. В свое время были люди, молившиеся за Сталина — в сталинских концлагерях. Впрочем, разве не написал Виктор Ерофеев в своей книге «Хороший Сталин» (2004) о том, что «русская душа» «сталинская» по самой своей природе?!

Проблема расчетов с тоталитарным прошлым стоит перед всей Европой.

В конце Второй мировой войны мир заставил Германию покаяться, призать свои преступления перед целым человечеством. Нюрнберг дал правовые основы мирового проклятия преступления нацистской Германии. Но этого не было достаточно. Немецкие, французские и другие интеллектуалы Европы (вспомнить хотя бы такие имена, как Ханна Арендт, Юрген Хабермас, Жак Деррида) считали, что противостоять «философии террора» можно лишь воспитывая «ответственность перед памятью» как один из основных принципов существования Европы и ее культуры. Они настаивали на необходимости морального раскаяния Германии как единственно возможного пути к демократическому превращению страны и полному ее освобождению от тоталитарного прошлого. Но, по их мнению, каяться должна вся Европа. Происхождение государства Израиль — это своего рода покаяние Европы перед евреями. В свое время — в 90-х годах прошлого века — говорилось даже о «моральной географии» Европы и впоследствии об эвентуальности интеграции Израиля в ЕС. То есть фактически была построена система памяти демократического мира — и защиты этой памяти: система институционная, юридическая, образовательно-дидактическая, моральная. А одним из основных измерений принадлежности к цивилизованному миру стала системная борьба с антисемитизмом.

Эта ситуация стоила Германии огромных страданий. Германия на протяжении десятков лет сознательно, тяжело и безжалостно к себе платит свой моральный и материальный долг перед человечеством, и прежде всего — перед еврейским народом. В момент своего поражения эта страна была грудой дымящихся руин. Сейчас это экономический локомотив Европы, — при том, что эта страна потратила миллиарды на компенсации, в первую очередь, семьям жертв Холокоста. Но дело вовсе не в материальной компенсации, а в компенсации моральной. Германия пережила огромное унижение перед миром за совершенные преступления. И не парадокс, а закономерность в том, что лишь через это унижение сумела себе вернуть достоинство европейской нации.

В то же время даже сейчас нельзя сказать, что вопрос исчерпан. Разговор перешел с ответственности руководства (в конце концов, осужденного в ходе Нюрнбергского процесса) к коллективной ответственности немецкого народа: тиран самостоятельно не смог бы задержаться и укрепиться в своей роковой роли, если бы не опирался на широкую поддержку общества. Дальше внимание переместилось на самих жертв нацизма. В Польше — стране, потерявшей почти 20% своего населения во время нацистской оккупации, — стала шоком книга Яна Томаша Гросса «Соседи: Уничтожение еврейской общины в Едвабном, Польша» (2001) — документальное исследование о помощи поляков в уничтожении евреев в печально известном поселке Едвабное. Будто этого было недостаточно, потом вышла книга того же автора под названием «Страх» (2008), в которой Гросс воссоздает «историю моральной пропасти»: речь идет о польском антисемитизме, ставшем той сокрушительной силой, которая уже после Второй мировой войны довершила разрушение оставшейся после оккупации еврейской общины. Книга вызвала огромный и очень противоречивый резонанс в Польше. Но остается факт: явление получило название. А твердая последовательная воля польской элиты и польского общества в целом к освещению этого вопроса (а значит, к превентивному вытеснению самой возможности повторения этого явления) — это еще одно подтверждение аутентичной европейской природы польской нации.


Продолжение следует

Оксана ПАХЛЕВСКАЯ, Римский университет «Ла Сапьенца», Институт литературы им. Т.Г. Шевченко НАН Украины
Рубрика: 
Газета: 

НОВОСТИ ПАРТНЕРОВ

Loading...
comments powered by HyperComments