Национальное дело – это дело всего народа и дело каждого гражданина; это коренной интерес всего народа и гражданства, совесть каждого из нас...
Иван Дзюба, украинский литературовед, критик, общественный деятель, диссидент

Наедине с гением

Тарас Шевченко в своей переписке
24 марта, 2011 - 20:10
ФОТО ШЕВЧЕНКО 1859 Г. ФОТОГРАФИИ ТОГДА БЫЛИ НЕ ИДЕАЛЬНОГО КАЧЕСТВА, ПОСКОЛЬКУ ЭТО БЫЛА В ТО ВРЕМЯ «НОВИНКА» ТЕХНИКИ, НО И ПРИ ПЕРВОМ ВЗГЛЯДЕ ВИДНО, ЧТО СТРАДАНИЯ НЕ ЗАГАСИЛИ ГОРЯЧУЮ ДУШУ ПОЭТА, НЕ ОХЛАДИЛИ ЕГО УМ
МИХАИЛ ЩЕПКИН, ОДИН ИЗ САМЫХ ДОРОГИХ ДРУЗЕЙ ШЕВЧЕНКО. ВСКОРЕ ПО ВОЗВРАЩЕНИИ ИЗ ССЫЛКИ ПОЭТ НАПИСАЛ ЕМУ: «КОЛИ МЕНЕ НЕВОЛЯ І ГОРЕ НЕ ПОБОРОЛО, ТО Я САМ НЕ ЗВАЛЮСЯ»
ЗАВЕТНАЯ МЕЧТА ПОЭТА

Украинофобия, которая все наглее и самоувереннее «расправляет крылья» на нашей таки земле (а эта саркастическая ирония истории отнюдь не является непреодолимой Карой Божьей, а представляет собой вполне законное следствие нашего благодушия, тупого равнодушия и слепоты!), приобретает уже абсолютно четкие признаки шевченкофобии. Впрочем, этой болезни столько же лет, сколько «в Украине и не в Украине сущими» известно имя Шевченко. И не «победоносный пасквилянт — шевченковед» Бузина здесь первопроходец — работали на этой ниве фигуры несравненно более масштабные, с великого критика Виссариона Григорьевича Белинского начиная, высокими православными иерархами дореволюционной императорской церкви продолжая и современными «рыцарями» Русского Мира заканчивая. Всем им Шевченко был и остается одинаково ненавистен.

И понятно, почему это так. Поскольку гениальный поэт является очеловеченным символом целой Украины, нашего исторического пути, национального характера и украинской души. Более того — он (если прочитан и познан!) является гарантом нашей государственной и национальной самодостаточности — истинного залога величия Украины. Казенные, ритуально-пустые «почести», которые вынужденно отдают Шевченко каждый год, 9 марта, высокопоставленные чиновники, ни в коем случае таким залогом не являются.

Так вот, Шевченко и через полтора века после смерти не оставляет людей равнодушными. Так как он — высшее оправдание существования Украины в этом грешном земном мире (точнее, не он сам, а понимание смысла его жизни и ее идей). И ни в коем случае споры вокруг личности и творческого наследия Тараса Григорьевича не являются абстрактными, общеакадемическими дискуссиями — поскольку речь идет не только о чести Шевченко, но и о персональной чести каждого из нас. А чтобы проложить здесь дорогу к истине — надо идти к Шевченко, постичь его эпоху, его боль, его мечты, его любовь и ненависть. Иначе будем иметь дело не с реальным гением, с его взлетами и недостатками, а с выдуманным кумиром — и будем давать основания к лукавым, фарисейским призывам украинофобов: «Не надо делать из Шевченко икону!». Лучший же способ познать Шевченко подлинного, вступить в диалог с ним — это, бесспорно, кроме изучения его поэтического и прозаического наследия (и «Дневника»), также внимательное прочтение его писем. Эпистолярное творчество Тараса Григорьевича не только ценный источник для его жизнеописаний, но и уникальная возможность ощутить, насколько искренним, открытым («нелукавым», используя Шевченковское слово) был этот человек, насколько безграничным был простор его духовных интересов, какой непоколебимой была его воля и любовь к Украине («Моя бедная Родина» — пусть не покажется читателю сентиментальным это выражение; за ним, воистину, кроется вулканический гнев!). Из этих писем, которые писались в холодном «болоте» Петербурга и в испепеляющих песках Новопетровского укрепления, на родных украинских просторах и в далекой чужбине, предстает не «иконописный», не сфальшивленный, не оболганный украинофобами — настоящий Шевченко. Он не нуждается в защите — если узнать его как следует, он сам способен еще не раз уберечь Украину. И жаль, что эпистолярное наследие поэта (по сравнению с «Кобзарем») еще и до сих пор остается не вполне оцененным (в советских собраниях сочинений обычно печатались так называемые «избранные» письма). Итак, читатель, давайте вместе перечитаем отрывки из наиболее интересных писем гения. Если они и нуждаются в комментариях, то лишь в минимальных.

1. Из письма Брониславу Залесскому. 10 февраля 1857г. Новопетровское укрепление.

«Для душ сочувствующих и любящих воздушные замки прочнее и прекраснее материальных палат эгоиста. Эта психологическая истина непонятна людям положительным. Жалкие эти положительные люди. Они не знают совершеннейшего, величайшего счастия. Рабы, лишенные свободы, и ничего больше».

2. Из письма к Варфоломею Шевченко, родственнику. 2 ноября 1859г. Петербург.

«Ще ось що: може, Харитя (девушка, к которой сватался Шевченко. — И. С.) скаже, що вона вбога, сирота, наймичка, а я багатий та гордий, то ти скажи їй, що в мене багато дечого нема, а часом і чистої сорочки; а гордості та пихи я ще в моєї матері позичив, у мужички, у безталанної крепачки».

3. Письмо к Варфоломею Шевченко. 7 декабря 1859г. Петербург.

«Тепер о Хариті. Твоя порада добра. Спасибі тобі. Та тілько забув ось що, а ти це добре знаєш: я по плоті і духу син і рідний брат нашого безталанного народу, та й як же себе поєднать з собачою панською кров’ю. Та й що та панночка одукована робитиме в моїй мужицькій хаті (которую Шевченко мечтал построить, но при жизни так и не построил... — И.С.)! З нудьги пропаде та й мені укоротить недовгого віку. Так-то, брате мій! Друже мій єдиний!» (Интересно, как эти слова сочетаются с мифом о Шевченко-денди, который так упорно почему-то распространяют некоторые «модерные» журналисты и писатели? — И.С.).

4. Письмо к Брониславу Залесскому. 8 ноября 1856г. Новопетровское укрепление.

«Недавно мне пришла мысль представить в лицах евангельскую притчу о блудном сыне, в нравах и обычаях современного русского сословия. Идея сама по себе глубоко поучительна, но какие душу раздирающие картины составил я в моем воображении на эту истинно нравственную тему. Картины с мельчайшими подробностями готовы (разумеется, в воображении), и дай мне теперь самые бедные средства, я окоченел бы над работой. Я почти доволен, что не имею теперь средств начать работу. Мысль еще не созрела, легко мог бы наделать промахов. А в продолжение зимы обдумаю, взлелею, выношу, как мать младенца в своей утробе, эту бесконечно разнообразную тему, а весной, помолясь Богу, приступлю к исполнению хотя бы то в собачьей конуре».

5. Письмо к Михаилу Щепкину. 10 февраля 1858 г. Нижний Новгород.

«Друже мій єдиний! Яка оце тобі сорока-брехуха на хвості принесла, що я тут нічого не роблю, тілько бенкетую. Брехня. Єй же богу, брехня! Та й сам-таки подумай гарненько. Хто ж нас шануватиме, як ми самі себе не шануєм? Я ж уже не хлопець нерозумний. І од старості, слава Богу, ще не одурів, щоб таке вироблять, як ти пишеш. Плюнь, мій голубе сизий, на цю паскудну брехню і знай: коли мене неволя і горе не побороло, то сам я не звалюся».

6. Письмо к Варваре Репниной. 25 — 29 февраля 1848 г. Орская крепость.

«Вчера я не мог кончить письма, потому что товарищи солдаты кончили учение, начались рассказы, кого били, кого обещались бить, шум, крик, балалайка, выгнали меня из казарм, я пошел на квартиру к офицеру (меня, спасибо им, все принимают как товарища), и только расположился кончить письмо, и вообразите мое мучение, хуже казарм, а эти люди (да простит и им Бог) с большой претензией на образованность и знание приличий, потому что некоторые из них присланы из западной России, боже мой! неужели и мне суждено быть таким? Страшно! Пишите ко мне и присылайте книги».

27 февраля. «Теперь самое тихое и удобное время — одиннадцатый час ночи. Все спит, казармы освещены одной свечкой, около которой только я один сижу и кончаю нескладное письмо мое — не правда ли, картина во вкусе Рембрандта? Но и величайший гений поэзии не найдет в ней ничего утешительного для человечества».

28 февраля. «Да заменим уныние надеждой и молитвой. Странно! Прежде, бывало, я смотрел на природу одушевленную и неодушевленную как на совершеннейшую картину, а теперь как будто глаза переменились: ни линий, ни красок, ничего не вижу. Неужели это чувство прекрасного утрачено навеки? А я так дорожил им! Так лелеял его! Нет, я, должно быть, тяжко согрешил перед Богом, коли так страшно караюсь!».

7. К Андрею Лизогубу. 11 декабря 1847 г. Орская крепость.

«Просив я Варвару Ніколаєвну, щоб мені книжочок деяких прислала, а тепер і вас прошу, бо, опріче Біблії, нема й однії літери. Якщо найдете в Одесі Шекспіра, перевод Кетчера, або «Одиссею», перевод Жуковського, то пришліть ради розп’ятого за нас, бо, єй-богу, з нудьги одурію (позже Шевченко настойчиво просил прислать и томик произведений Лермонтова. — И. С.). Послав би вам грошей на все сіє, так дасьбі, до шеляга пропали».

8. К Павлу Гессе, черниговскому, а затем киевскому гражданскому губернатору. 1 октября 1844 г. Петербург.

«История Южной России изумляет каждого своими происшествиями и полусказочными героями, народ удивительно оригинален, земля прекрасная. И все это никем до сих пор не представлено пред очи образованного мира, тогда как Малороссия давно имела своих и композиторов, и живописцев, и поэтов. Чем они увлеклись, забыв свое родное, не знаю; мне кажется, будь родина моя самая бедная, ничтожная на земле, и тогда бы она мне казалось краше Швейцарии и всех Италий. Те, которые видели однажды нашу краину, говорят, что желали бы жить и умереть на ее прекраснейших полях. Что же нам сказать, ее детям, — должно любить и гордиться своею прекраснейшею матерью. Я, как член ее великого семейства, служу ей ежели не на существенную пользу, то, по крайней мере, на славу имени Украины».

9. К Андрею Лизогубу. Орская крепость. 22 октября 1847 г.

«Добродію і друже! На другий день, як я од вас поїхав, мене арестовали в Києві, на десятий — посадили в каземат в Петербурзі, а через три місяці я опинився в Орской крепости в солдатській сірій шинелі, чи не диво, скажете! Отже, воно так. І я тепер точнісінькій, як той москаль, що змалював Кузьма Трохимович (персонаж рассказа Г. Квитки-Основьяненко «Салдацький патрет». — И. С.) панові, що дуже кохався в огородах. От вам і кобзар! Позабирав грошики та й шморгнув за Урал до киргиза гуляти. Гуляю! Бодай нікому не довелося так гуляти, а що маємо робить! А тепер мені строжайше запрещено рисовать і писать (окроме писем), нудьга, та й годі; читать — хоч би на сміх одна буква, і тії немає. Броджу понад Уралом та... ні, не плачу, а щось ще поганше діється зо мною».

10. К Варваре Репниной. 24 октября 1847 г. Орская крепость.

«Теперь прозябаю я в киргизской степи, в бедной Орской крепости. Вы непременно рассмеялись бы, если б увидели теперь меня. Вообразите себе самого неуклюжего гарнизонного солдата, растрепанного, небритого, с чудовищными усами — и это буду я. Смешно, а слезы катятся. Что делать, так угодно Богу... И при всем этом горе мне строжайше запрещено рисовать что бы то ни было и писать, а здесь так много нового, киргизы так живописны, так оригинальны и наивны, сами просятся под карандаш, и я одуреваю, когда смотрю на них. Местоположение здесь грустное, однообразное, тощая речка Урал и Орь, обнаженные серые горы и бесконечная киргизская степь. Иногда степь оживляется бухарскими на верблюдах караванами, как волны моря зыблющими вдали, и жизнью своею удвоевают тоску... И я все-таки почитаю себя счастливым в сравнении с Кулишем и Костомаровым: у первого жена прекрасная, молодая, а у второго бедная, добрая старуха мать, а их постигла та же участь, что и меня, и я не знаю, за какое преступление они так страшно поплатились» (интересно сравнить это с классическим стихотворением из «Кобзаря» («Н. Костомарову»):

«...Дивлюсь: твоя, мій брате, мати
Чорніше чорної землі
Іде, з хреста неначе знята...
Молюся! господи, молюсь!
Хвалить тебе не перестану!
Що я ні з ким не поділю
Мою тюрму, мої кайдани!»

11. К Андрею Лизогубу. 7 марта 1848 г. Орская крепость.

«Не будемо журиться, а будемо молиться, ще те лихо далеко, а всяке лихо здалеку страшніше, як то кажуть розумні люде».

12. К Осипу Бодянскому. Новопетровское укрепление. 1 мая 1854 г.

«Бачиш, у мене давно вже думка заворушилась перевести «Слово о полку Игоря» на наш милий, на наш любий український язик. Достань, будь ласкав, та передай одному козачині, що до тебе під’їде, а той вже перешле мені. Спасибі тобі, друже мій милостивий, за летописи (казацкие. — И. С.), получив я їх всі до одної, і тепер собі здоров прочитую потрохи. Чи нема і тебе якого-небудь завалящого ледащички екземпляра летописи Величка, якщо маєш, то оддай сьому козачині, а він мені перешле її, а я о твоїм здравії Богу помолюся».

13. К Брониславу Залесскому. Новопетровское укрепление. 9 октября 1854 г.

«Во всех отношениях человек необходим для человека».

***

Почему Украина, ее народ так небесно вознесли личность, произведения и сам дух Шевченко? Почему именно он, не будучи никогда иконой (надеемся, это видно из писем), стал пророком и символом нашей нации? Потому что был гением, который нес в себе ту Искру Божью? Это — справедливый, но не полный ответ. Дело в том, что эта Искра Божья, словно Земля вокруг Солнца, обращалась под влиянием одной космической страсти — Любви. Любви к Украине (не мифической — реальной, хотя в свое время даже появился солидный труд «Шевченко как мифотворец»; более того, то якобы «мифическое», что Шевченко видел в ней, Отчизне, не раз уже материализовалось!) Любви к людям — особенно к «малым сим», к какой бы нации они не принадлежали. Эта любовь была, подобно библейским пророкам, беспощадной — не раз он бросал горькую правду в лицо своему народу, не унижая его и себя лестью. Но эта любовь была той самой, что когда-то создала мир и саму Украину. Поэтому она не угаснет во веки веков.

Игорь СЮНДЮКОВ, «День»
Газета: 
Рубрика: 




НОВОСТИ ПАРТНЕРОВ