Нация без государственности - покалеченный людской коллективный организм.
Владимир Винниченко, украинский прозаик, драматург, политический и государственный деятель. Первый глава Директории УНР

Михаил Булгаков, Киев и киевляне

15 мая 2021 года исполняется 130 лет со дня рождения великого писателя
15 мая, 2021 - 15:29
Фото Руслана КАНЮКИ, "День"

Михаил Афанасьевич Булгаков – вероятно, самый выдающийся из числа тех русских писателей, что родились в Киеве. При том, что компания у Михаила Афанасьевича подобралась достойная – Марк Алданов (Ландау), Илья Эренбург, Александр Вертинский и Виктор Некрасов. Последний и нашел дом Булгаковых на Андреевском спуске, известный теперь как «Дом Турбиных». Тема «Булгаковский Киев» исследована, в плане булгаковской топографии, как кажется, вдоль и поперек, в первую очередь, в связи с во многом автобиографическими романом «Белая гвардия» и пьесой «Дни Турбиных». А вот о знакомых Булгакову киевлянах, отразившихся в его творчестве, написано гораздо меньше, в том числе о тех, которые послужили прототипами некоторых не самых симпатичных персонажах «Мастера и Маргариты».

Сегодня я хочу рассказать о двух киевлянах, симпатичном и несимпатичном. Начну с несимпатичного. Все читатели «Мастера и Маргариты», конечно, помнят председателя МАССОЛИТа Михаила Александровича Берлиоза. Однако мало кто знает, что в ранних редакциях этот персонаж звался гораздо более прозрачно - Владимиром Мироновичем Мирцевым, что указывало на связь с уроженцем Киева Михаилом Ефимовичем Кольцовым (Моисеем Хаимовичем Фридляндом), известнейшим советским журналистом, редактор «Огонька» и «Крокодила», членом редколлегии «Правды» и одним из ведущих ее фельетонистов, отдавший дань и антирелигиозной тематике. Например, в фельетоне «Женева — город мира» (1932): «Прославленные проповедники, исполнители духовных псалмов, вожди религиозных сект, теософы и даже индийские священные факиры съехались вместе с представителями генеральных штабов и военных разведок империалистов». Незадолго до ареста Михаил Ефимович даже стал редактором «Правды». Кольцов также возглавлял «Журнально-газетное объединение» («Жургаз») – большое издательство, где так и не напечатали булгаковскую биографию «Мольера». Неслучайно Берлиоз в романе – киевлянин по рождению, и из Киева приезжает в Москву его дядя Поплавский в безуспешной попытке завладеть Нехорошей квартирой.

При этом большевиком Кольцов был не по убеждению, а исключительно из-за конъюнктуры. И Булгаков распознал в нем политического хамелеона. В справке на Кольцова, составленной главой НКВД Николем Ежовым для Сталина, говорилось: «Агентурными сообщениями КОЛЬЦОВ характеризуется как человек, проявляющий свои симпатии к людям «в зависимости от политической погоды»». В доказательство его неискренности приводились статьи Кольцова периода, когда в Киеве находилась директория УНР: «В 1918—1919 гг. КОЛЬЦОВ сотрудничает в газете ярко выраженного контрреволюционного направления «Киевское эхо». Содержание статей КОЛЬЦОВА того периода характеризуется «жалостью» к врагам революции, смакованием «жестокостей» большевиков и пасквилянтством.

В № 1 «Киевское эхо» от 13 января 1919 года в статье, озаглавленной «Жалость», КОЛЬЦОВ писал:

«Семьи осужденных или сами расстреливаемые ползали у ног красноармейцев, плакали, рвали на себе волосы, умоляли о пощаде и жалости. В этих случаях расстрел был особенно жестоким и потрясающим».

«Я был в Москве: мне нужно было разделываться за фельетон о чрезвычайке, напечатанный в одной из московских газет. Я провел на Лубянке пятнадцать жутких и душных минут».

В том же «Киевском эхо» за 3 февраля 1919 г. (перед самым оставлением города украинскими войсками. – Б. С.) КОЛЬЦОВ писал:

«Мне довелось видеть первые китайские советские отряды. Просторные казармы у Воробьевых гор. Ряды винтовок, низко стриженные головы. Коммунистические воззвания на стенах. Портрет Ленина. Косые глаза. Высокий, визгливый азиатский смех.Это очень остро и неслыханно — сочетание восточной «победоносной» экзотики с дальнобойным железобетонным европейским коммунизмом.Также буднично и старательно, как мыли по утрам желтые красноармейцы свои жесткие круглые головы, — пошли они (неумолимые, наступающие китайцы) теперь на Волгу, на Украину, стреляют в черные незнакомые дома, опустошают кумирни незнакомых и ненужных богов».

Скорее всего, Булгаков тоже был знаком с этими кольцовскими статьями и знал цену коммунистическим убеждениями Михаила Ефимовича. И погубил своего Берлиоза еще в ранних редакциях «Мастера и Маргариты», задолго до гибели прототипа.

Михаил Кольцов отразился также в последнем произведении Булгакова – пьесе «Ласточкино гнездо», от которой сохранились только наброски и записи Елены Сергеевны. В этой пьесе всесильный Ричард, прототипом которого угадывался глава НКВД Генрих Ягода, появившийся также и на балу у Воланда, в конце концов кончал с собой, разоблаченный «человеком с трубкой» — Сталиным. По ходу действия Сталин просил Ричарда показать револьвер и предупреждал, что револьвер еще может пригодиться владельцу. Вероятно, Булгаков ориентировался на широко известный разговор Сталина с Кольцовым. Сталин спросил, есть ли у Кольцова револьвер, и, получив утвердительный ответ, посоветовал содержать оружие в порядке.

Дело в том, что Сталин читал дневник арестованного Михаила Яковлевича Презента, помощника секретаря Президиума ЦИК Союза ССР Авеля Софроновича Енукидзе и секретаря редакции журнала ЦИК СССР «Советское строительство». Презент 25 февраля 1929 года записал: «Рассказываю Стеклову (редактору «Советского строительства». – Б. С.), что в последнем номере «Чудака» нарисован Рязанов, а под рисунком: «Советский громкоговоритель, установленный в конференц-зале Академии Наук». — Не давайте мне этого журнала. Не могу видеть творения Мих. Кольцова. Во Франции, знаете, есть журналисты, которых называют «револьверными». Они в погоне за сенсацией готовы пойти под револьвер, нож, веревку. Отличие Кольцова от таких журналистов то, что он хочет быть «револьверным журналистом», но без всякого риска в работе». Таким образом, в вопросе Сталина была скрытая ирония – намек на то, что Кольцова называют «револьверным журналистом». Вскоре Иосиф Виссарионович довел шутку до трагического конца, по-настоящему расстреляв Михаила Ефимовича.

22 декабря 1938 года третья жена Булгакова Елена Сергеевна, урожденная Нюрнберг, отметила в дневнике: «В Москве уже несколько дней ходят слухи о том, что арестован Михаил Кольцов». Это произошло 13 декабря, через три недели после падения Ежова. О том, что Михаил Ефимович был расстрелян 2 февраля 1940 года, по делу «стального наркома» Николая Ивановича Ежова (Кольцов был любовником второй жены Ежова, Евгении Соломоновны Хаютиной), смертельно больной Булгаков так и не узнал.

А теперь о симпатичном прототипе. Хорошо известно, что прототипом поручика Виктора Мышлаевского в «Белой гвардии» (в «Днях Турбиных» он был повышен до штабс-капитана), вызывающего явное сочувствие читателей и зрителей, послужил киевский гимназический друг Булгакова Николай Николаевич Сынгаевский, судя по фамилии – украинец. Он был вторым мужем и импресарио известной русско-польской балерины Брониславы Нижинской, сестры великого танцовщика Вацлава Нижинского. До этого Сынгаевский успел поучаствовать в качестве офицера-артиллериста с осени 1916 года. Сестра Булгакова Надежда 16 сентября 1916 года записала в дневнике: «Не могу отделаться от одного впечатления: грустных глаз Коли Сынгаевского вчера в передней, грустных, больших не по-обычному и детских. 20-го он едет со своей артиллерийской бригадой на фронт. Вот. Ужасно почему-то оставило это во мне большое впечатление». Бронислава Нижинская в 1919 году открыла балетную «Школу движения» в Киеве, которую посещал Сынгаевский, и между ними завязался роман, действительно уехала из Киева в 1920 г. и в следующем году стала главным хореографом труппы Сергея Дягилева в Париже. Причем для того, чтобы Нижинской, ее матери и дочери Ирине разрешили эмигрировать из Киева, потребовалась, по свидетельству жены Вацлава Нижинского Ромолы Нижинской, петиция к Ленину, подписанная лечащими врачами Вацлава, больного тяжелой формой шизофрении. В этой петиции эмиграция Брониславы и ее матери обосновывалась необходимостью ухода за сыном и братом. Вероятно, Булгаков знал об этой истории, и она могла подтолкнуть его к тому, чтобы поэту Ивану Бездомному в «Мастере и Маргарите» был поставлен диагноз шизофрения. В разрешении на эмиграцию Брониславе Нижинской и ее родне было отказано. Но она вместе с Сынгаевским смогла прогастролировать во всех пограничных городах между Киевом и польской границей, а затем перейти границу, которая тогда была еще не на замке. Первый контракт о работе танцовщиком у Сергея Дягилева Сынгаевский подписал в Париже 11 ноября 1920 года. До 1938 года Нижинская и Сынгаевский оставались в Европе, преимущественно во Франции. Сынгаевский танцевал партию Шаха в поставленном ею балете «Спящая принцесса». Вспомним, как «Мышлаевский, растопырив ноги циркулем, стоял перед трубачом и учил, и пробовал его».

Вероятно, как и у Мышлаевского, у Сынгаевского были организационные способности, что помогло ему в эмиграции. В 1935 году пару постигло несчастье. Сынгаевский, управлявший автомобилем, попал в аварию вблизи Парижа, во время которой погиб его пасынок Лев, а он сам и падчерица Ирина были серьезно ранены. В 1938 году Нижинская с Сынгаевским эмигрировали в США, где основали новую балетную школу. При въезде в Америку Сынгаевский указал дату и место своего рождения – 3 ноября 1895 года в Киеве, а также дату и место своего брака с Брониславой Нижинской – 26 октября 1924 года, Берлин. Дата и место регистрации брака сомнения не вызывают. А вот насчет года рождения уверенности нет. Как и многие другие иммигранты, Николай Николаевич мог немного омолодить себя. В первой редакции пьесы «Дни Турбины», еще называвшейся «Белой гвардией», Мышлаевскому 27 лет в конце 1918 года. Если здесь возраст персонажа соответствует возрасту прототипа, то Сынгаевский был ровесником Булгакова и родился в 1891 году. В Америке Сынгаевский и Нижинский жили в Лос-Анджелесе. Николай Николаевич умер в 1968 году. Возможно, он успел прочитать «Мастера и Маргариту». Бронислава Нижинская пережила его почти на 4 года и скончалась в феврале. Судьба Николая Сынгаевского – это вариант счастливой судьбы в эмиграции. Но не факт, что такая же судьба ждала Булгакова. У него явно не было многих качеств Сынгаевского, да и литература не столь интернациональна, как балет.

Борис СОКОЛОВ, профессор, Москва

Новини партнерів




НОВОСТИ ПАРТНЕРОВ