Я знаю, что многие люди разочарованы тем, что Майдан не принес быстрых изменений. Но вопрос, быстро или медленно мы движемся, гораздо менее важен, чем вопрос, движемся мы или стоим на месте.
Любомир Гузар, украинский религиозный деятель, патриарх-предстоятель УГКЦ

73 года назад

24 февраля, 2017 - 13:25

По поводу депортации чеченцев в 1944 у меня есть один рассказ, не мой, конечно, мамин. Мама была школьницей, они буквально несколько месяцев как вышли с оккупированных территорий на Северном Кавказе, где скрывались под фальшивыми документами под видом армянок (на которых и моя мама, и бабушка всегда очень были похожи). Я даже не помню, в каком городе они в результате оказались и в какой класс пошла мама.

Главное, что 23 или 24 февраля всех школьников старших классов собрали и, ничего не объясняя, повезли на грузовиках в окрестности Грозного. Мол, надо походить по домам и проверить, все ли в порядке. Вот так мама с подружками и оказалась в каком-то селении, каком, уже не узнать, да и не важно. Вошли в один дом - пусто, все вещи на местах, все очень аккуратно, на столе недоеденная еда, чашки с чаем, на плите - ещё тёплый чайник (плита остывает долго). Вещи висят так, как висят вещи, ждущие руки хозяина. Все оставлено на пять минут, подождите, дорогие, я на секундочку, сейчас вернусь. Никакой паники среди вещей, никакого беспорядка от спешки.

Людей не оповещали о том, что с ними будет, просто входили в дома и увозили, не давая времени на сборы. Мама этого не знала, она вообще ничего не знала о депортации. Им просто сказали, надо проверить, не остался ли кто? Кто, почему? Они так ходили из дома в дом и кто с ужасом, кто с деланным смехом наблюдали примерно похожие сцены последнего акта "Ревизора": только вместо застывших чиновников, были застывшие вещи, временно покинутые хозяевами.

Вот так они и бродили с подружками, пока мама не отстала, не умея оторваться от быта во льду мгновения, застывшей на полпути жизни, что-то разглядывая и боясь притронуться. Хозяева, казалось, вот-вот вернуться, как три медведя, и заорут: кто лежал на моей кровати, кто ел из моей тарелки моей ложкой?

Никто не возвращался, но ужас не рассеивался, а концентрировался, как туман, превращаясь в мираж. Глубокий обморок вещей.

Короче, мама отстала от группы, а когда спохватилась, то с ужасом осознала, что все уехали, а ее забыли. Подружки, скорее всего, звали новенькую, а потом решили, что она села в другую полуторку и перестали беспокоиться.

Мама осталась одна. Она брела по улицам мертвого селения, уже не заходя в дома и боясь от страха кричать, она вспоминала, что ей говорили о страшных людях, преступниках, которые могут поджидать за каждым углом. И молча, индевея душой, шла вперёд, сама не зная, куда.

Кончился посёлок, начался лес, она шла по тропинке, потом потеряв дорогу, через какие-то заросли. Стемнело, ей казалось, что иногда она слышит шум машин, она бежала на мрачный рокот моторов, но он рассеивался в крепкой заварке вечера. Вокруг молча стояли осуждающие тени. И когда показалось, что она потерялась окончательно, какая-то тень вышла из-за ели и грозно спросила: кто идёт? Я, сказала мама.

Это был патруль, один из сотен, тысяч патрулей, которые были расставлены как ловушки на всех путях-дорогах, на которых могли появиться несчастные чеченцы, ингуши, избежавшие общей облавы.

Через пять минут мама уже сидела в ночном грузовике, шарившем фарами по лесной, а потом и просёлочной дороге и иллюстрациям кустов по бокам. Мама вернулась, но впечатление спрессованного ужаса от увиденного осталось навсегда: вещи ли висели на вешалках, души стояли ли в углах, но соприкосновение с откровенной, прибранной, чистой в своём бесстыдстве и какой-то мгновенной бедой осталось, как старая, слежавшаяся обертка от конфеты в кармане. Можно потрогать, можно ощупать поверх ткани, но съесть, проглотить нельзя, съедено уже.

Новини партнерів

НОВОСТИ ПАРТНЕРОВ

Loading...
comments powered by HyperComments