Ваши мертвые выбрали меня.
Джеймс Мейс, американо-украинский историк, политолог, исследователь голодомора в Украине

Кричать

14 ноября, 2017 - 13:53

Анекдотического соседа-перфораторщика у меня нет. Мои соседи — крикуны. Мужчина снизу кричит на мать, которая «прикладывается к бутылке». Женщина сверху кричит на мужчину, который «неравнодушен к внебрачному сексу». Иногда этих двух я вижу в подъезде или в лифте. По иронии, оба имеют хрупкое телосложение — будто бы вся физическая сила ушла в голосовой аппарат. Когда с ними сталкиваюсь — воплощенными, — мне становится не по себе. Иногда хочется и себе что-нибудь поорать для симметрии. Странное желание, если отметить, что живу я сама. А приглашать кого-то к себе, чтобы покричать всласть — слишком экстравагантный способ обеспечить себе комплиментарное соседство.

Крик — это предельная потеря человеком самоконтроля (обращаю внимание: контроль над собой, не над ситуацией). Человек, который кричит, тебе доверяется, хотя и не осознает этого. То, что нам кажется искренним и настоящим в другом, это нас открывает для другого — даже для самих мыслей и эмоций. Не можешь ответить на крик тем же самым — сиди молчи и делай вид, что не слышишь. Ну, еще неловко здоровайся в лифте.

Крик отчаяния. Крик боли. Крик сожаления. Крик ярости. Крик восторга. Крик агонии. Очень сильные аффекты. И вот вдруг приходит модернизм и объясняет: крик обозначает предельное проявление человеческой неискренности. Как так? Вот это определение крика как потери человеком самоконтроля принадлежит одному из выдающихся теоретиков шизофрении (не болезни, а способа мировоззрения). И ему не так было очевидно, что здесь в качестве причины правит, а что — как результат. «Потеря самоконтроля ? крик» или «крик ? потеря самоконтроля». Вот он рассказывает о крике: на кельнской выставке 1912 года были картины Ван Гога, что является настоящим безумием, и были безумные картины мастеров, которые кричали (!) о том, что не способны быть Ван Гогом. Нечто враждебное легитимной культуре автоматически является истинным, — подытоживает. Почему же неискренними становятся крики? Разве мы сильно обращаем внимание на то, что именно нам кричать? Разве не распознаем чужие крики как сами по себе послания?

Почему и когда надежно была потеряна привилегия голоса, чтобы сообщить правду о себе?

В романе «На маяк» мистер Рэмзи не говорит, а исключительно  кричит, например. Жене очень неудобно, чтобы кто-то из посторонних этот его регулярный ор услышал. Той самой жене, которая очевидно покончила с собой. И все близкие ненавидят мистера Рэмзи, потому что он всегда поступает так, как ему заблагорассудится. А вот, скажем, вокруг Грегора Замзы в «Превращении» все кричат, а он сам — только слегка попискивает. И это означает, в частности, что он не является больше человеком. Нечасто запоминаю что-либо из книг дословно, а этот диалог запомнила: « — Девушка из соседней комнаты? Чем ей помешает мой крик? Она сама не кричит, потому что пишет. — Да, она не кричит». Это из романа «Откровенность за откровенность» Поль Констан. Хорошее название для книги, в которой пишут, как кричат что-то, о чем невозможно говорить. Там есть две девушки, которые живут в одной квартире: одна писательница как раз, а вторая — та, которая кричит по любому поводу. Для нее крик — потребность, которая чем-то напоминает необходимость включить свет в комнате, когда темнеет. Письмо и крик абсолютно неслучайно по своим коммуникативным свойствам здесь сближаются. А еще шире: кажется, что по природе своей крик приближается скорее к молчанию, чем к говорению. По крайней мере в литературе. Кричать — чтобы слышать только себя.

Сделаю два неочевидных пока вывода:

1. Крик сокращает дистанцию: между тем, кто кричит, и тем, кому крик адресован. Буквально и символически сближает — мы должны стоять друг к другу на расстоянии человеческого голоса.

2. Крик означает момент выбора: или — или. Нет, не совсем так. Даже не момент выбора: или молчать — или кричать. Это момент, когда осознаешь, что кроме этих двух предельно противоположных состояний, у тебя выбора больше нет.

Крик — это не только физиология, или даже метафизика. Крик — это сугубо магия. В ритуалах крик (словесный и бессловесный) может быть оберегом, отпугиванием, защитой, но он еще и является частью продуцирующей магии. Ну вот, как первый крик младенца — он сообщает о приходе новой жизни.

В голосе новорожденного, как и в голосе роженицы, в этот момент представлено все без остатка человеческое тело. Один из просветителей-физиологов XVII века так крик и описывал: в крике все тело выскакивает через рот наружу. Крик равняется тело. Вот только я просмотрела исследования об обрядах, связанных с родами, и обнаружила, что в традиционной культурах той, которая рожала, кричать было преимущественно нельзя, иногда — категорически запрещено. Опять где-то рядом с криком — молчание, снова выбор «или-или» и снова близость двух людей — максимальная из всех возможных: ребенка и матери.

Смутно вспоминаю какую-то восточную пословицу: женщина шесть раз кричит от боли, и один раз — от счастья. Впрочем, тут же вспомнилось, что в большинстве языков глаголы со значением «кричать» всегда будут иметь каким-то третьим-пятым значением «плакать». Крик — это отсутствие слова по существу. Того самого слова, «первого», библейского, правильного, которое будет символизировать и приветствовать жизни. И одного из ангелов смерти в иудейском фольклоре зовут Dumah — «молчание», «тишина». Есть ли где-то ангел по имени Крик?

Самый громкий крик — «Крик» Эдварда Мунка. Одна из версий картины была продана за 119,9 долларов, показательно. Этот безликий монстрик (Скелет? Эмбрион? Сперматозоид?), который кричит на фоне кроваво-красного неба и парных человеческих фигурок, — она воплощает отчаяние и одиночество. Этот крик часто называют «безмолвным». Серьезно? Разве не слышите? Сам художник говорил, что это не его герой кричит, это он так впитывает, пораженный и ошарашенный, «бесконечный крик, пронзающий природу». Так или иначе, это о преступление — о том, что с помощью крика мы готовы преодолеть какие-то границы, которые нарушать опасно.

Самые зрелищные крики — «жестокость» Антонена Арто. Это из его теорий «театра жестокости» выросли дебри современных пластических искусств. «В Европе больше никто не знает, что такое пронзительный крик», — жаловался Арто. И подсказывал выход: кричать во сне. Я кричу, когда сплю, я знаю, что сплю и кричу во сне — значит, я властвую на обеих сторонах своего сознания. Как-то так. Красивая и ужасная в этой красоте метафора. Крик не просто находится внутри нашего тела, он покорен и заключен в нем. Освободить крик — значит, освободить тело. Это, по сути, любовь: увидеть (услышать) друг друга на мгновение такими, какими мы были созданы. Крик Арто (это уже как актерская техника) возникает на вдохе, а не на выдохе. Он обращен внутрь тела. Мудро.

И что дальше?

Мы, каждый из нас, имеет в арсенале такое мощное оружие, как крик, чтобы сообщить: об отсутствии выбора, о дистанции между нами, о молчании, об одиночестве, о всяких метафизических пропастях. А используем его вместо того, чтобы убедить человека, который этого не хочет, прекратить лакать водку.

Пока думала об этом и писала, сосед сверху начал кричать что-то жене в ответ. Не расслышать пока слов. Значит, все у них будет хорошо. Крепкая семья, по всему видно. Слышно, то есть.

Новини партнерів

НОВОСТИ ПАРТНЕРОВ

Loading...
comments powered by HyperComments