Литература не может изменить этот мир, но это вовсе не означает, что и пробовать совсем не стоит. Пожалуй, именно этим мнением руководствовалась культуртрегер из Червонограда Ирэна Яницкая, когда в рамках Форума издателей решила пригласить группу современных украинских писателей прочесть свои произведения в Сокальской исправительной колонии строгого режима № 47.
Ранее подобные мероприятия любил организовывать покойный уже Юрко Покальчук, который больше всего внимания уделял несовершеннолетним заключенным, помогая им и после «отсидки» — разрешал пожить у себя, искал работу, подсовывал правильные книги и просто становился примером. Ирэна Яницкая также восприняла само название учреждения (исправительная колония) как некую установку к действию, поэтому решила привлечь заключенных к современной культуре.
Не знаю о других, но лично я согласился принять участие в этом несколько авантюрном мероприятии по двум причинам. Во-первых, речь шла о колонии строгого режима, а значит — убийцах-рецидивистах, бандитах с большой дороги и насильниках (еще недавно в этой колонии содержали доводчиков — за самые тяжкие преступления). Эти заключенные и преступления, за которые они отсиживают свои сроки, заставляют застыть кровь в жилах, но они тоже — люди; и к нашему удивлению, один из них даже несколько лет назад издал сборник стихов, а несколько человек довольно неплохо освоили рисование. Во-вторых, я думал о декорациях: Сокальская колония расположена в и вокруг барочного Бернардинского монастыря, что само по себе уже заставляет задуматься о метафизике. Когда-то здесь молились, а сейчас здесь закрыли самых больших грешников; вероятно, здесь бывал гетман Хмельницкий, а теперь это место для общественных маргиналов. Старое, сгоревшее и неремонтируемое здание монастыря, в котором гуляют ветры и поселились вороны, хорошо бы подошло для фильма ужасов, но непроизвольно должно наводить заключенных на размышления о вечном.
Наталка Сняданко, Тарас Прохасько, Маргарита Сурженко, Алексей Чупа и автор этих строк должны были представить заключенным собственное творчество, но это мероприятие было двусторонне плодотворным — ведь и писатели обогатились новым опытом, незаурядными рефлексиями и (вполне возможно) сюжетами для новых произведений. Мы имели возможность не только почитать заключенным, но и осмотреть жилищные и бытовые условия, промышленные цеха, учебные комнаты. И библиотеку, которая произвела едва ли не самое гнетущее впечатление — совковый ассортимент пропагандистской литературы 70-х годов; с такими книгами сложно кого-либо перевоспитать или хотя бы заинтересовать интеллектуальной жизнью. Но это уже вопрос к государству и его пенитенциарной философии.
Напоследок — уже после всех чтений, общения и обзорных экскурсий — мы спросили офицера о присутствующей на выступлении публике. Оказалось, что все они пришли на литературное мероприятие добровольно, потому что внутри колонии — простите за оксюморон — царит относительная свобода. «Правда, — смущенно добавил офицер, — больше всего их интересовала не литература, заключенные прежде всего пришли просто посмотреть на женщин, которых в тюрьме совсем нет». От такого ответа все стушевались, присутствующие дамы покраснели, а я нашелся с ответом: «Ничего страшного, в свое время на филологический я тоже поступил именно для этого». Потому что в каждой жизни должно быть место для прекрасного — и оно не ограничивается только литературой. По ту и другую сторону решетки все мы одинаковые, все мы — люди, со своими плюсами и минусами, и, видимо, именно это понимание является почвой для перевоспитания заключенных. Простое и человечное отношение — без морализаторства и пафоса.
