... Все были готовы на жертвы, знали, что не сегодня-завтра их уничтожат, но их волновало прежде ли знать мир об этом, или мир что-то скажет? .. И вторая проблема - еще более духовная: будет кому помолиться за всех, кто погиб?
Александр Быковец, священник

«Тридцать третья фигура»

Украинская поэтесса и переводчица Ярина Сенчишин — о шахматах и рациональном измерении поэзии
20 мая, 2016 - 10:36

Поэзия Ярины Сенчишин — уникальное явление в украинской литературе. Явление «шахматной поэзии». Ее первый сборник «Игра в королеву», которую Игорь Калинец когда-то назвал «Тридцать третья фигура», является определенной рефлексией профессиональной шахматистки, которая тонко почувствовала каждую фигуру и ее эмоции, сочетанием рациональности и точности ходов на черно-белой доске и иррациональности поэтического мышления. Известный украинский поэт Василий Герасимьюк говорит, что сборник «Игра в королеву», который можно назвать и повестью в стихах, является определенным осмыслением каждой фигуры, шахматной драмой. «В этом плане ты оказалась даже символисткой, — говорит Василий Герасимьюк Ярине Сенчишин, — потому что выходила к реальному наполнению этих фигур в историческом плане, но в то же время украшала личной эмоцией». Со времени написания «Игры в королеву» прошло 20 лет. После такой длинной дистанции Ярина Сенчишин публикует свою новую книгу под названием «Долина реки Самбатион», недавно вышедшую в издательстве «Срібне слово». В нее вошли стихотворения и переводы автора. Панно авторов, тексты которых с польского языка перевела и продолжает переводить Ярина Сенчишин, достаточно впечатляющее. Это нобелевские лауреаты Вислава Шимборская и Чеслав Милош, а также Тадеуш Ружевич и Ольга Токарчук. В прошлом году Ярина Сенчишин стала лауреатом областной премии имени Маркияна Шашкевича, а также заняла ІІ место в конкурсе переводов поэзии Виславы Шимборской. Мы поговорили с ней об авторском пути, искусстве перевода и важности лаконичности.

— Я бы хотела начать разговор с вашей первой книги поэзии «Игра в королеву», которая на самом деле является уникальным явлением шахматной поэзии. Расскажите предысторию, как появился первый сборник?

— Первый сборник мне выдали как лауреату премии им. Богдана-Игоря Антонича. Это произошло в тот период моей жизни, когда я думала о шахматных турнирах, а не о поэтических конкурсах, поэтому такая победа стала для меня неожиданностью. Поскольку на конкурс нужно было подавать сборник, а я подала сборник без названия, председатель жюри конкурса Игорь Калинец строкой из моего стихотворения назвал его «Тридцать третья фигура». Это уже потом я сменила название на «Игра в королеву». Этот сборник, действительно, уникален тем, что в нем есть шахматный цикл, который Василий Герасимьюк называет поэмой, «Каисса и Каллиопа». Чего-то подобного в украинской поэзии еще не было. Таким образом я отрефлексировала свой шахматный опыт в поэзии. В настоящий момент пробую делать это в прозе.

— Ваша карьера шахматистки поражает: украинские и международные турниры, сборная Львовской области. Как шахматы повлияли на вашу поэзию?

— Моя карьера, конечно, не достигла своего пика, но я дошла до уровня, когда появляется более глубокое понимание игры, ее психологии. В детском возрасте я многим интересовалась и многое пробовала, но шахматы меня неимоверно увлекли. Они стали для меня целым миром, в котором мне нравилось находиться. Это занятие невероятно приятно, хотя и изнурительно. Восемь-девять часов в день ты находишься в мире фигур, анализируешь, мозг работает в запрограммированном режиме. Даже когда ты спишь. Очевидно, поэзия была определенным импульсом, выходом в другой свет. Недавно я нашла свои старые записи, в которых речь идет об одном турнире начала 90-х. Я пишу о том, как прихожу после игры и читаю Антонича. Шахматы — очень ревнивые, они достаточно неприязненно относятся ко всему, что кроме них. Антонич сумел стать рядом с ними. Тогда в сентябрьской Ялте, в доме на берегу моря, в комнате с огромной террасой, к которой добегала волны, у меня начала появляться крамольная мысль, что жизнь — это не только шахматы (ужас!) и что не все варианты можно просчитать. Эти три ялтинских недели, очевидно, стали каким-то переломом в моей жизни (конечно, тогда я этого не понимала), после которого начался другой отсчет.

— Кто из поэтов повлиял на вас?

— Я не ощущала каких-то конкретных влияний, мне просто нравились определенные авторы. Конечно, если искать, то можно найти и влияния, но они, если можно так сказать, подсознательные.

— А кто просто нравился?

— Богдан-Игорь Антонич, Чеслав Милош, Вислава Шимборская, Игорь Калинец, Томас Стернз Эллиот, Шарль Бодлер, Василь Стус, Гомер, Василий Герасимьюк, Олекса Стефанович... Этот ряд можно продолжать. Мне всегда нравилась поэзия, в которой есть мысль. Не люблю сплошного нагромождения метафор. Такая поэзия, конечно, имеет право на существование, она многим нравится, но это не мое. Может, это влияние шахмат. Как-то так накладывается это рациональное измерение. Со мной произошли какие-то странные вещи. Я, например, не помню, как научилась читать. Не помню, как научилась играть в шахматы. Не помню, как начала писать стихи. Мне кажется, что я всегда это умела. Просто в какой-то момент шахматы отошли немного в сторону и уступили место поэзии, но они никуда не делись и мой шахматный способ мышления тоже.

— Почему такая длинная дистанция между двумя сборниками, целых 20 лет?

— Действительно, мой второй отдельный сборник «Долина реки Самбатион» появился ровно через двадцать лет после первого. Все эти годы я писала стихотворения. Немного, но писала. Я могла издать их раньше, мне предлагали, но я чувствовала, что не хочу. Моя жизнь наполнялась тогда чем-то другим, я получала новый опыт. Я не откладывала выход книжки специально, просто так получилось. Приблизительно треть книги — это стихотворения из первой. Поскольку шахматный цикл был малодоступным, а кто-то им все-таки интересовался, я его включила. Также я очень хотела опубликовать переводы, которые не выходили у меня отдельными книжками. Имею в виду «Римский триптих» Ивана Павла ІІ, поэму Чеслава Милоша «Орфей и Эвридика», а также некоторые стихотворения Тадеуша Ружевича и Виславы Шимборской — поэтов, которые для меня очень важны.

— Как влияет на вас перевод? Есть такие авторы, которые не могут одновременно и писать, и переводить. Как у вас?

— Когда я переводила, то не думала об этом. Если посмотреть на это со стороны, можно подумать, что у меня невероятные переводческие амбиции, потому что переводила либо нобелевских лауреатов, либо просто выдающихся авторов, но это не так, я просто переводила то, что мне нравилось. Я никогда не думала, что буду переводить, это произошло почти случайно. За несколько месяцев до рождения Богданы мне попал в руки двухтомник Тадеуша Ружевича, признанного мастера неметафорического верлибра. Кое-кто называет этот метод поэтическим реализмом. Я начала читать и мне настолько понравилось, что захотела, чтобы оно зазвучало на украинском языке. Таким было начало. Я вспомнила, как дедушка учил меня польскому языку, как заказывал книжки, учил меня читать и писать. До рождения Богданы я перевела все избранные тексты Ружевича, а в день, когда она родилась, я написала предисловие к книжке. По-видимому, это непрофессиональный подход, но у меня очень мало переводов на заказ. Обычно переводила то, что хотелось.

— В свое время вы познакомились с Виславой Шимборской. Как на вас повлияло знакомство с автором?

— Это знакомство состоялось на Первом международном конгрессе переводчиков польской литературы в Кракове. У нас было очень немного времени для общения, но тогда я чувствовала сплошной кайф. Шимборская принадлежит к поколению моих бабушки и дедушки, которое для меня является очень важным. Я увидела невероятно шармовую, сияющую светлую женщину, не учителя нации, не пророка. В обычном свитере и юбке, с самой простой прической. Она была очень доброжелательной, и от нее шла настолько хорошая энергия, что я была поражена. До сих пор не понимаю, почему она решила со мной встретиться. Возможно, потому, что на этом Конгрессе я была ее самой молодой переводчицей.

С Тадеушем Ружевичем у нас существовала переписка. Он хотел приехать во Львов презентовать свою книжку, потом ехать в Киев. Уже была составлена дорожная карта, все договорено, кто, откуда и куда его сопровождает, но тогда как раз было наводнение во Вроцлаве, поэт заболел, написал мне грустное письмо, что не сможет приехать. Досадно, что этот визит не состоялся.

Читая и переводя Ружевича, Милоша, Шимборскую, я понятна, насколько важной является лаконичность и сдержанность в поэзии и просто потеряла способность читать словоизлияния и словоплетения современных авторов. Когда-то я делала интервью с Василием Герасимьюком, он тогда говорил, как важно в поэзии вовремя остановиться, поставить точку. Читатель после этой точки прочитает больше, чем если бы ты написал еще 20 строф.

— Кроме всего прочего, у вас есть образование журналиста. Что вам дал этот журналистский опыт?

— У меня было шахматное образование, тренер меня настойчиво склонял к шахматной карьере, но я чувствовала, что мне этого мало, что хочу еще учиться. В 20 лет это было абсолютно понятно. Решила поступать в университет, для моего дедушки это было счастьем, потому что моя учеба в Институте физкультуры была для него почти личной трагедией. У меня был выбор между славистикой и журналистикой. Судьбоносной оказалась случайная встреча с профессором Иосифом Дмитриевичем Лосем, который убедил меня в том, что учеба на факультете журналистики является универсальным. А я в то время печаталась, у меня было около ста публикаций, потому без проблем поступила. Окончила факультет журналистики, но сказала своим дочерям, что не позволю им туда поступать. Считаю, что это образование очень специфическое. Если человек не умеет писать, то он там писать не научится, а если умеет, то с любым образованием будет писать, если захочет. И будет писать интереснее, потому что в идеале будет иметь глубокие знания в какой-то отрасли, другой, не репортерский угол зрения.

Писала в разные издания, работала на телевидении, приблизительно год была ведущей телепрограммы «Слово», но никогда не работала в какой-то редакции годами.

— Из того, что вы рассказывали, просматриваются три линии, которые развиваются с детства. Шахматы, польский язык, поэзия. Есть ли еще что-то, о чем мы не знаем?

— Дети, разумеется. Надеюсь, что это мои лучшие произведения. Конечно, они для меня являются самыми важными, но если бы у меня не было всего остального, возможно, я не была бы для них такой интересной. Я не являюсь идеальной мамой и не пытаюсь такой быть. Я, скорее, мама-приятельница, где-то непоследовательная в своих воспитательных влияниях, где-то слишком либеральная, но я их ужасно люблю, радуюсь и горжусь ими и очень хочу, чтобы они выросли счастливыми и самодостаточными личностями.

— Пишете ли вы сейчас? Когда ожидать новую книгу?

— Пишу, но когда ожидать, не знаю. В настоящий момент я получаю абсолютно другой опыт. Этот опыт должен как-то трансформироваться. Я постоянно что-то понемногу пишу. Писать по стихотворению ежедневно? Не считаю, что это стоит делать. Можно, но есть ли смысл?

Беседу вела Олеся ЯРЕМЧУК
Газета: 




НОВОСТИ ПАРТНЕРОВ